«Может, они ушли за хлебом или еще не вернулись из детского сада? – спрашивал незрячий мужчина сам себя. – Но откуда соседке знать, что они были в квартире в то время? Наверное, стоят где‑то в сторонке и волнуются за меня». Отстранив от себя плачущую женщину, он спросил строгим голосом:
– Вы уверены, что они погибли? Лиза должна была забрать дочку из детсада… вероятно, они еще не вернулись домой.
– Пришли, миленький, своими глазами видела, – всхлипывала соседка. – Я столкнулась с ними в парадном. А через пару минут началась бомбежка. Я побежала обратно, но тут раздался страшный взрыв, и дом… он обрушился прямо на глазах. Митя мой… сыночек… там остался. Ироды проклятые!
– Аркадий, – до баяниста донесся голос руководителя, – идемте ко мне. Вы уже ничем не можете помочь вашим родным… Мне очень жаль.
Слепой вновь прислушался к гулу, раздававшемуся с пепелища, и, развернувшись, зашагал вдоль по улице.
Первый массированный налет на Ленинград после взятия немцами Шлиссельбурга обрушился на город словно неумолимая стихия, вызвав многочисленные пожары, из которых особенно устрашающим было пламя, охватившее Бадаевские склады, где хранились городские запасы продовольствия. Официальные данные утверждали, что на них в сентябре 1941 года продовольствия было немного. Но по городу распространились слухи, что в огне пожара без остатка исчезли запасы муки, зерна, сахара, круп и прочих жизненно важных продуктов.
Несколько дней спустя выяснилось, что три тысячи тонн муки были уничтожены, а около двух с половиной тысяч тонн сахара-рафинада превратилось в густой сироп с угольно-черной коркой. Позднее эту сахарную массу переработали на кондитерские изделия, и потери сахара, по мнению работников торговли, не превысили семисот тонн. Так это было или иначе, но уже после повторного налета 10 сентября в городе закрылись все коммерческие магазины, а с 14 сентября нормы продуктов сократились вполовину. Теперь служащие получали по двести граммов хлеба и очень мало крупы. В городе исчезли жиры и мясо…
К концу октября ситуация стремительно ухудшалась. С продовольствием становилось все сложнее. Вопрос питания стал для города главным и единственным. Даже методичные ежедневные обстрелы тяжелой артиллерией и налеты авиации потеряли остроту – к ним привыкли. Люди были охвачены лишь одной мыслью: как бы раздобыть хоть что‑то съедобное, чтобы выжить.
До наступления морозов на обстреливаемых полях заготавливали зелень для столовых: листья капусты, свеклы, съедобные корешки. Эти работы не прекращались ни на день.
8 ноября 1941 года
Четыре раза в день израненный город подвергался артобстрелам и воздушным налетам, продолжавшимся в общей сложности восемь с половиной часов. Чаще всего удары обрушивались, когда ленинградцы шли на работу или возвращались с нее. Часто наблюдатели, дежурившие на крышах, видели, как прямо над городом советские истребители нападали на схваченные прожекторами вражеские бомбардировщики, иногда идя на таран. Вместе с бомбами немецкие самолеты сбрасывали листовки: «Седьмого будем бомбить, восьмого будете хоронить». Противник не унимался ни на день. Едва успев вернуться с одного пожара, пожарные устремлялись на другой.
Ежедневно под развалинами зданий погибали десятки, а то и сотни людей.
– Вы уже слышали? – взволнованно спросил Пётр Петрович, войдя в комнату, где располагался сводный оркестр слепых, к которому он недавно присоединился.
Как и многие другие члены общества, Борейков трудился в мастерских, расположенных в Домпросвете, где плел маскировочные сети, делал банники для чистки орудийных стволов. Кто‑то шил там рукавицы, кто‑то – тапочки, а те, кто умел петь, как Пётр Борейков, влились в ряды концертных бригад и выступали перед бойцами и жителями блокадного города. Эти концерты помогали ненадолго забыть о кровопролитной войне.
– О чем вы? О том, что в Ленинградской филармонии накануне праздника состоялся первый в этом сезоне концерт Оркестра русских народных инструментов имени Андреева? – поинтересовался Иван Филимонович и, взяв в руки трубу, приготовился сыграть пассаж. – Безусловно, мне повезло послушать его. Звучали бессмертные произведения Глинки, Чайковского, Глазунова и других композиторов.
– Нет, я не об этом… Я только что услышал, что немцы взяли Тихвин. Вы понимаете, что с его падением мы окончательно отрезаны от Большой земли?
Тяжелое молчание наполнило комнату. Весть о перерезанной последней артерии, по которой шли важные грузы к берегу Ладожского озера, а оттуда – на кораблях к блокадному городу, потрясла всех, ибо они понимали, что это значит для Ленинграда: около двух с половиной миллионов жителей обречены на голодную смерть.
– Теперь понятно, почему враг так неистовствовал сегодня, – сказал Аркадий Никоновиков, очнувшись от оцепенения. – Ни минуты передышки. Все бьет и бьет.