Неделю назад формировали отряды для работы на окопах. Сказали, что будут давать рабочий паек: 250 граммов хлеба и миску мучного супа. Мы со Светой сразу же записались. 250 граммов! Это же две дневные порции!
Впрочем, все оказалось намного сложнее, чем я предполагала… Изо дня в день мы едем на работы. Словно автоматы, бредем через поле, к которому нас подвозят, берем лопаты и начинаем копать. В ослабленных руках она кажется неподъемной, будто весит центнер. Сегодня ночью выпал снег, заваливший всю нашу вчерашнюю работу, когда мы долбили промерзшую землю. Пришлось выгребать его из окопов, а затем отбрасывать в сторону. Ни на секунду не покидала мысль, что согревала изнутри: нужно продержаться до обеда… продержаться… до обеда!
Впрочем, сегодня нам сообщили, что впредь кормить будут позже, так как, получив драгоценную порцию хлеба и чашку мучного супа, мы уже неспособны были трудиться. Хватит ли у меня сил?»
Зима вступала в свои права. По небу медленно плыли тяжелые, свинцовые тучи, словно небесные великаны, скованные вековой печалью. Ледяной ветер, рвущийся с просторов Финского залива, пронизывал до костей. Дома, лишившиеся воды, тепла и света после нового вражеского налета, промерзли до основания. Город, скованный внезапно нагрянувшими декабрьскими морозами, замер в безмолвии, погруженный в ледяное оцепенение. Улицы, заваленные обломками разрушенных зданий, были покрыты то девственно-белым снегом, то густой копотью пожаров. На занесенных снегом путях застыли заледеневшие трамваи. С недавних пор город, испещренный множеством тропинок, стал пешим. Теперь расстояние обрело реальность и измерялось силой собственных ног.
Но, несмотря на небывалые морозы, город продолжал жить прежней жизнью и бороться, делая все возможное, чтобы выжить. Постоянное недоедание и вечный холод стали неотъемлемой частью осажденного Ленинграда. Редкие собаки, почти сливающиеся с грязным снегом, бродили в поисках хоть какой‑то пищи. Их голодные глаза, блестящие в сумеречном свете, были отражением общего состояния города.
В каждом шаге прохожих, в каждом вздохе слышалась усталость и тревога перед неизвестностью. В начале ноября уже редко можно было встретить человека, который бы не качался из-за слабости от недоедания. Однако через месяц обстановка ухудшилась настолько, что все чаще прохожие сталкивались с покойниками, которых на салазках везли к кладбищу. Если вначале горе утраты близкого хоть как‑то смягчалось стремлением достойно проводить его в последний путь, раз не удалось вырвать из лап смерти, то спустя месяц умерших хоронили в общих могилах уже без гробов – купить их было невозможно, а сил сделать своими руками не осталось. Просить же кого‑то… значило отдать свою дневную порцию хлеба и назавтра умереть от голода.
Смерть уже бродила среди жителей блокадного города. Она настигала ленинградцев на улицах, на рабочих местах, в магазинах, на лестничных площадках, в собственных постелях. Теперь уже никто не удивлялся замерзшим прохожим или брошенным трупам в нежилых помещениях. Одних уже некому было похоронить, а у других просто не было ни сил, ни возможности. За место на кладбище просили целую буханку хлеба и сахар, а где их было взять…
Но, несмотря на все тяготы и ужасы создавшегося положения, в плохо освещенных холодных комнатах домов, стены которых покрылись инеем и местами обросли льдом, люди все же старались сберечь остатки домашнего тепла. Сидя возле крошечной буржуйки, одни рассказывали истории, другие делились услышанными новостями, кто‑то обсуждал последние события. Эти тихие голоса были напоминанием о том, что жизнь, хоть и затаившаяся в тени бедствий, продолжала тлеть в этих людях, как робкое пламя в коптилке на столе. Говорили обо всем, лишь бы не вспоминать о еде…
9 декабря 1941 года
Весь район Смольного, служившего центром руководства обороной Ленинграда, был укрыт обширными маскировочными сетями, превратившими его при взгляде с высоты в гигантский зеленый массив. Благодаря искусной защитной окраске здания, где располагались штаб Северо-Западного направления, партийные, советские областные и городские организации, не только становились невидимыми с воздуха, но и едва различимыми для глаз, даже если наблюдатель находился вблизи. Неподалеку размещался и штаб 2‑го корпуса ПВО, который обеспечивал непосредственное прикрытие Ленинграда от воздушных атак[34].
В кабинете генерал-майора артиллерии Процветкина, командовавшего корпусом, повисла напряженная тишина. Его заместитель генерал-майор Краснопевцев и начальник штаба полковник Добрянский, а также начальник артиллерии корпуса полковник Грохочинский внимательно следили за начальником, не осмеливаясь отвлекать его от размышлений.
Теперь, когда угроза для столицы уменьшилась и в Кремле прекратили обсуждать возможность использования армии, находящейся в Ленинграде, командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант Хозин, а вместе с ним и Жданов поручили корпусу ПВО усилить защиту города, уничтожая авиацию противника еще на подходе к Ленинграду.