– Я совершенно с вами согласен, – вступил в разговор Павел, коренастый парень лет двадцати трех, весельчак и балагур. – Вот разобьем немцев, поеду к себе… Маруся, небось, заждалась. Перед уходом на фронт обещала ждать. Так что – вернусь, и сыграем свадьбу. У-ух, какое веселье устроим. Надеюсь, вы примете мое приглашение. Уверен, женушка будет рада познакомиться со всеми.
– Идет война, а ты о глупостях думаешь, – мрачно заметил Аркадий.
– Почему о глупостях? – насупился корректор. – Это жизнь, и она продолжается. То, что сейчас происходит, – временно. Разве я не прав, Иван Филимонович?
– Прав, Павлуша, прав, – поддержал его Скоробогатов. – И я обещаю сыграть на твоей свадьбе. Вот соберу снова оркестр, и мы приедем к тебе в деревню.
– Хм, – буркнул Никоновиков, – мечтатели. Знал я таких, но где они теперь?
– Аркадий, я понимаю тебя: потеря близких, лишения, ранение, усталость – все это может погрузить в уныние. Но, как сказал один мудрец, «уныние – это тропа к духовной погибели, утрата здравого рассудка и в итоге потеря самого себя». Не следует отчаиваться, мой друг. Ты же знаешь, что самое темное время суток – перед рассветом.
– Это так, Иван Филимонович, – нехотя согласился Аркадий. – Вот только рассвет не вернет мне ни дочь, ни жену. И не спасет ногу моему корректору Кузьме.
В морозном воздухе повисла давящая тишина, лишь изредка прерываемая отдаленными звуками артиллерийской канонады и глухими взрывами. Где‑то вдали разразился ожесточенный бой.
– Да, ты прав, – прервал молчание товарищ Скоробогатов. – Твоих близких не вернуть, как и ногу товарищу Пронину. Но знаешь ли ты, чем мы отличаемся от животного мира?
– И чем же?
– Высшим отличием человека является упорство в преодолении испытаний, потому что истинное мужество заключается в том, чтобы перенести поражение и не пасть духом.
– Те, кто такое советовал, никогда не… – начал было Аркадий, но в ту же секунду замер, прислушиваясь: – Я слышу… гул… Иван Филимонович! Слушайте! Они летят! Их много! Это юнкерсы! Да-да, я не ошибаюсь!
Бывший дирижер напрягся. Он вслушивался в просторы небес, стараясь уловить характерный звук.
– Черт… ты прав! Павел, на пол-оборота рупор… да, вот так!.. Да, слышу четкий шум. Он нарастает. Есть! Цель поймана! Доложи на пункт! Немедленно!
Павел устремился к пункту управления. Через минуту гудение самолетов стало явным даже без звукоулавливателя. Машины-убийцы со смертоносным грузом приближались к подступам Ленинграда.
Вот уже несколько дней фашистская армада не тревожила город, накапливая силы для кровавого действа.
В траншеях бойцы молча занимали позиции, готовясь к предстоящему нападению. Они то и дело всматривались в небо, пытаясь разглядеть приближающуюся угрозу. Напряжение нарастало ежесекундно, словно туго натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Даже опытные солдаты, прошедшие сквозь огонь и воду, ощущали, как холодок пробегает по спине.
Получив необходимые данные, зенитчики навели стволы орудий в сторону надвигающейся угрозы и замерли в ожидании команды.
– Почему они не стреляют? – забеспокоился Аркадий, которому казалось, что самолеты уже летят чуть ли не над их головами. – Почему молчат? Павел!.. Ты здесь?
– Здесь, – откликнулся запыхавшийся корректор, только что вернувшийся на установку.
– Ты передал им данные? – сурово спросил Иван Филимонович, который также был озадачен задержкой.
– Конечно, передал. Иначе чего бы я бегал, – нахмурился Павел.
– Прожекторы уже выхватили в небе юнкерсы?
– Пока нет.
– Чего они ждут? – стукнул себя кулаком по коленке Никоновиков. – Приглашения, что ли?
– Вероятно, выжидают или ждут наших истребителей, чтобы те отогнали врага. А может, стараются точно определить момент для открытия луча, чтобы дезориентировать противника, – предположил Иван Филимонович. – Паша, поверни рупор на девяносто градусов! Сейчас мы все узнаем.
Неожиданно они услышали команду:
– Луч!
В ту же секунду предрассветное небо пронзили мощные лучи, осветившие немецкие бомбардировщики, которые, подобно полчищам саранчи, уверенно двигались на них, не страшась ни света, ни обстрелов.
Стояла гробовая тишина. Казалось, с обнаружением армады прошла целая вечность и время остановилось. Лишь страшный монотонный гул, стремительно приближавшийся к позициям, говорил о том, что мир все еще жив.
– Почему они не стреляют? – повторил взволнованный Аркадий.
Ни Павел, сосредоточенно наблюдавший за летевшими в свете лучей немецкими крестами, ни Иван Филимонович, пребывавший в растерянности, не могли ответить, почему молчал зенитный дивизион. Внезапно лучи погасли.
– Это еще что такое? – пробормотал корректор, сбитый с толку. – Какого черта они делают?
– Что? Что такое? – забеспокоились незрячие слухачи.
Вместо ответа вновь вспыхнули лучи, и в ночном безмолвии раздались выстрелы зениток. Павел что‑то крикнул, но его голос утонул в оглушительном грохоте взрывов. Частые вспышки разрывов заполнили ночное небо, где то тут, то там вспыхивали подбитые самолеты.
– Что ты говоришь? Повтори! – крикнул стоявший ближе всех к нему Аркадий.
– Нужно в укрытие! Идемте! Сейчас начнется!