– Видимо, да, – ответил вошедший Пётр Петрович. – Ты же знаешь, что в процессе пикирования на Пе‑2 можно сбрасывать только бомбы с внешней подвески. Никаких устройств для выведения бомб из бомбоотсека не предусмотрено на этих самолетах. Нам же рассказывали.
– Заходи, Пётр, располагайся поближе к печке, – привстал Иван Филимонович. – Ты герой! Поздравляю!
– Спасибо, – смутился незрячий, протягивая озябшие руки к огню. – Но я не считаю себя героем. Это все Андрей. Его чутье, его проницательность. Я лишь отметил странность: никто не обстреливает наш самолет, хотя он летит со стороны немецких позиций. И только. Мой корректор пришел к выводу, который, надо признаться, оказался верным.
– Вы отлично поработали. Вся рота гудит, словно улей.
– Он выжил?
– Кто? – поинтересовался Аркадий.
– Немецкий летчик.
– Поговаривают, что вроде бы был еще жив, когда его принесли в лазарет. Что‑то бормотал по-немецки.
– Логично, не так ли? – рассмеялся Иван Филимонович.
– Когда к нему пришел переводчик, – продолжил рассказывать баянист, тот сказал, что у него бывали дни и похуже, как он считал, но сегодня – самый отвратный день. Кстати, немец хотел увидеть того, кто распознал уловку его руководства.
– Не знаешь, Андрей уже был у него? – задал вопрос Пётр Петрович.
– Нет, – услышал он за спиной голос его корректора. – Я не ходил, потому что это не только моя заслуга. Пойдемте вместе.
– Нет-нет, – растерялся незрячий. – Мне кажется, это нелучшая идея. Да и к тому же, признаться, мне чертовски не хочется покидать теплую землянку. Я едва согрелся.
– Понимаю, – усмехнулся корректор. Немного помолчав, он продолжил: – Но это просьба умирающего человека. Василий Фёдорович… ну, наш командир санитарного отделения, сообщил, что транспортировка раненого в батальонный медпункт на санитарном транспорте невозможна, так как до утра немец не дотянет. Доктор сам не понимает, откуда у того берутся силы: переломаны почти все кости. Знаете, Пётр Петрович, фриц он или нет, но летчик, как и мы с вами, выполнял приказ. А приказы не обсуждаются. Вы же согласны со мной?
– Ладно, – помрачнел Борейков и, вставая, неуверенно зашагал к выходу.
Поравнявшись с Андреем, он произнес:
– Идем к «нашему» немцу.
Выйдя на мороз, мужчины получше укутались в серые шинели и пошли в лазарет. Увидев, что его напарник страдает от холода, корректор снял с рук варежки-шубенки и сунул их в руки слухачу.
– Нате вот, возьмите, – проговорил Андрей. – А завтра я еще выпрошу для вас ватные штаны и куртку. В них будет гораздо теплее.
– Да нет же, – Пётр Петрович попытался вернуть двупалые рукавицы товарищу, – я совсем не замерз.
– Ну я же вижу… Давайте я помогу надеть их вам на руки, а то ваши‑то пальцы вообще уже не слушаются.
Несмотря на отеческую заботу корректора, Пётр Петрович негодовал. Ему было неприятно осознавать, что его воспринимают как инвалида. «Это неправильно! – крутилось в его голове. – Я не нуждаюсь в уходе, как ребенок. Я могу позаботиться о себе сам. Особенно здесь, на фронте».
– Вы полагаете, что я проявляю чрезмерную заботу о вас потому, что вы кале… то есть лишены зрения? – спросил Андрей, словно прочитав его мысли.
– Да, именно потому, что я калека, давай называть вещи своими именами.
– Поверьте, я не хотел ничем обидеть вас. После войны слепых и лишенных конечностей людей появится огромное количество. Но жизнь на этом не заканчивается.
– Понимаю.
– Мы с вами напарники, а помните, что говорил наш знаменитый полководец Суворов?
– «Сам погибай – товарища выручай», – машинально ответил незрячий.
– Во-от! – воскликнул корректор и, похлопав товарища по плечу, добавил: – А мы – отличная команда!
– Отличная, – улыбка тронула посиневшие от холода губы слухача. – Идем уже, не стоит мерзнуть.
Вскоре нос Петра Петровича уловил запах смерти, смешанный с резким ароматом лекарств. Мужчине еще не доводилось бывать здесь, поэтому он обратился за помощью к Андрею, чтобы не причинить никому вреда своей палкой.
Войдя в санитарный отсек, где кипела сортировка раненых – от тех, кто отчаянно нуждался в живительной струе переливания крови, до тех, кому требовалась лишь скорая обработка и чистая повязка, – напарники, словно тени, пробирались вдоль вереницы топчанов, на которых полулежали, полусидели измученные солдаты.
Добравшись до конца палатки, мужчины зашли за занавес. На столе лежал раненый немецкий летчик. Его мертвенно-бледное лицо, покрытое холодным потом, свидетельствовало о большой кровопотере.
– Что вам здесь нужно? – сурово спросил Василий Фёдорович, внимательно посмотрев на незрячего. – Если вы ранены, то дожидайтесь своей очереди.
– Вы, очевидно, те самые, заметившие самолет? – сориентировался переводчик, стоя у изголовья немца.
– Да, так и есть, – кивнул Андрей. – Вот этот человек услышал «пешку» еще на подлете к нашим позициям.
– А ты, – перебил его Пётр Петрович, смутившись, – тот самый, кто сопоставил данные и настоял на приказе.
– Sie sind gekommen. Sie sind hier[35], – наклонившись к раненому, произнес переводчик.