Огонь охватил Брейгеля-старшего. Это ясно. Мастер стонал так, что я с трудом слышал мою старую женщину. Вой разгонялся на всю Вену, на Австрию, на Габсбургское государство. Священную Римскую империю германской нации. Евросоюз и НАТО. ОБСЕ и ЕСПЧ. Кричало всё, что ещё не вконец онемело. Красные грузовики надвигались со всех концов мироздания.
И огонь, огонь! Я вдруг понял, какого он цвета. Раньше просто никогда не задумывался. А теперь осознал, как вину. Когда огня много, колорит его является во всей полноте. Он не красный и не жёлтый. А невыносимый, как Солнце. Субстанция невыносимого цвета. Так оно называется.
Когда-то, в начале девяностых годов двадцатого века, астролог научил меня, что Стасику никак нельзя связываться с тремя субстанциями: насилием, оружием и огнём. Я и не связываюсь. Они сами находят меня, как голодные бандиты – подкрышного коммерсанта.
– И всё сгорит, Грета?
– Всё, Стасик. От начала и до конца.
– И все Брейгели?
– Почему ты снова говоришь с «е». Говори с «о умлаут». Тебя же учили.
– И все Брёйгели?
– Все.
– Зачем?
– Из-за тебя.
– Из-за меня? Что за ерунда.
– Это не ерунда. Это даже не хуйня. Это намного лучше. Ты же принёс мне конверт с всеподжигающим веществом.
– Конверт? Там не было вещества. Мне вообще нельзя связываться с насилием, оружием и огнём.
– Это астролог сказал?
– Астролог сказал.
– Откуда ты знаешь, что там в пакетике было, старый мудак? Там изотоп-239. Доза-17. Довольно, чтобы уничтожить всю эту каменную хибару. Габсбурги, блядь. Турки не смогли взять Вену, а мы её взяли.
– И что же? Я не увижу выставку? Не сниму священный запрет? Я поставил всю жизнь на эту историю.
– Никакой жизни ты не поставил. Пошляк. Тебе никуда не деться от врождённой Gemeinheit. Её положат к тебе в могилу, чтобы ты там не скучал. У тебя давно нет жизни, и нечего было ставить. Ты хотел доказать, что ещё существуешь. Вот и доказал.
– Как?
– Это я тебе доказала, прислав Первого и Второго. Мы все вместе выручили тебя. Ты не увидишь старых немецких картинок. Зато увидишь гораздо большее: крах людских иллюзий. Здесь человечество снова узнало себе цену. А то войны давно не было, вот и расслабились.
– Ценой Брёйгеля?
– О, слава Богу. С умлаутом. Это самое маленькое, что можно было принести в жертву. Для того и затевалась выставка.
– Ты не вышучиваешь меня, Гретхен?
– Какие глаголы ты вспомнил, Белковский. Ты видишь, что музей уже нетушим. Нынче все агентства мира вопиют о гибели выставки. Но спасти ничего нельзя. Пойдём отсюда. Пока нас не повязали.
– Нас не повяжут?!
– Нет.
– Почему? Там же камеры, всё такое.
– Они расплавились. Изотоп-239 при дозе-17 не оставляет отходов. Ты прочитал бы сводки агентств, если б у тебя сохранился смартфон.
– У меня никогда не было смартфона.
– Ну и мудак.
Мы быстро допили виски из цианистого горла́.
– Куда идти, Грета?
– В парк Пратер. В направлении ипподрома.
– А что там? Почему?
– Ты увидишь большее, чем пожар империи.
– Что может быть больше?
– Что и даже частично кто. Лаура.
– Она?
– Будет в парке на лавочке. Ждёт с шампанским. Целым ящиком. А не бутылкой. У неё праздник.
– Какой?
– Она родила двенадцатого ребёнка. Третьего дня. Она живёт там.
– В парке?
– На ипподроме. Отец ребёнка – конюх. Он следит за лошадьми какого-то чеченского шейха.
– Но Лауры не существует. Это моя фантазия.
– Нет. Она существует. Она единственная, кто знала о твоей миссии, и не сдала тебя. И шампанское у ней настоящее, Philipp Plein, а не как у вас в Крыму. Идём?
– Идём.
Что мне оставалось делать.
