(В. А. Федоров)
Бескупюрное житие преподобной Миры.
(перевод с японского – Аякс)
Level II. Жан-Батист.
Впервые я увидела Жан-Батиста субботним утром в нашем издательстве. Мы оба там
работали. В разных отделах, но в одном офисе. Дело было в Париже, осенью. Мне
нравилась моя работа, я частенько задерживалась там и брала дополнительно задания на
выходные.
То был год Европы, однозначно. Еще в Ниигате я изучала иностранные языки, а также
историю и культуру Западной Европы. Потом мать, устав смотреть на то, как я увешиваю
стены спальни плакатами с готическими замками, сказала отцу, что мне необходимо
поехать на годик поучиться где-нибудь в Италии. Я стала сразу возмущаться, так как
хотела не учиться, а работать. Стать тихой и неприметной служащей в совершенно
незнакомой стране, где никто не знает, кто твои родители и каким количеством трупов
они нажили себе состояние – таково было мое самое заветное желание тогда.
В последний вечер перед моим первым в жизни отъездом из Японии мы собрались в
узком семейном кругу, чтобы обсудить планы на будущее. Говорили о всяких мелочах,
мать боялась, что я стану проституткой (как прозаично!) и дала мне энный запас денег,
чтобы «продержаться первый годик, не работая вообще». Отец положил на стол пистолет
ZF-645. «Мира, всегда носи его с собой, но никому не показывай», - напутствовал он
меня. Да, что тут сказать, воспитание в моем доме было жестким. Чего стоит махание
самурайскими мечами «для красоты», все виды единоборств, известные человечеству,
стрельба на поражение – элитные курсы от якудзовских сэнсеев – но чуток позже, когда
мне исполнилось тринадцать лет. Немудрено, что у меня до сих пор плохо с математикой
– для того, чтобы посещать обычную школу часто не хватало даже не времени, а сил. Зато
тому, как прикончить человека за минимальный промежуток времени – хотя бы
теоретически – я обучалась с самого нежного возраста.
И вдруг – на тебе! – работаю секретарем на ресепшен одного крохотного парижского
издательства. Вокруг тишь, гладь да божья благодать. Гуляю себе в одиночестве, посылаю
раз в неделю домой открытки с Эйфелевой башней. Начальник мой оказался человеком
очень дружелюбным и сопереживающим: поверив в грустную историю бедной японской
студентки (правда, я была уже старовата для студентки, но всегда можно было соврать
про желание докторской степени), оставшейся без покровительства семьи и без каких бы
то ни было средств к существованию, он разрешил мне работать еще и по субботам.
И дал мне ключи от издательства. Теперь я торчала там круглосуточно, а в унылую
комнатенку, которую я за гроши снимала на окраине Парижа, я возвращалась только для
того, чтобы поспать да переодеться. Со стороны я казалась себе настоящей
француженкой: изящная, невысокая, рыжеволосая – конечно, я была всего лишь азиаткой,
усердно старавшейся казаться европейкой, но во всех магазинных витринах отражалась
другая я, парижанка Мирабель. Так я иногда представлялась новым знакомым.
