фотографию случайно нашла в заброшенном в полях почтовом ящике известная
американская певица Тори Эймос, она даже стилизовала картинку под саму себя для
обложки своего альбома «Scarlet’s walk».
Жан-Батисту нравилась Япония. Из Ниигаты постоянно уходили суда во Владивосток,
в Россию. Нам захотелось побывать и там. Я влюбилась во Владивосток с первого взгляда,
и Жан-Батист назвал его красивым городом. Я познакомилась с замечательными
девушками, двумя сестрами, мы стали друзьями на долгие годы. Потом у одной из них
родилась дочка Аня, и я стала ее крестной матерью. Господь наказал мне оберегать и
защищать от всякого зла мою крестницу. Я очень сильно к ней привязалась… Фактически
став членом семьи, я часто жила дома у родителей Ани, и привезла ее отцу из Японии
«именную» Mira Daihatsu, это была их первая иномарка.
Конечно же, мне часто приходилось мотаться по свету, но с годами мой маршрут все
более и более сводился к трем пунктам: Париж –Ниигата –Владивосток. Аня подрастала,
ее родители взрослели, мой муж старел, а мне по-прежнему было тридцать два года.
Анина мать списывала мою молодость на чудодейственную японскую косметику,
которую заказывала мне привезти ей. Мои чемоданы с боеприпасами воспринимали как
абсолютно нормальную вещь, лишних вопросов не задавали, а я и не стремилась
откровенничать на эту тему.
В России тоже было много жестоких людей, так что я не сидела долго без работы. На
родине у Жан-Батиста начались проблемы с бизнесом, он стал все чаще туда летать, я же
не могла бросить Аню и оставалась во Владивостоке. С мужем мы все больше общались
по телефону, виделись совсем редко.
В главном приморском аэропорту, расположенным рядом с городом Артемом, я
провожала мою любовь на долгий рейс до Москвы, откуда он полетел в Париж. Мы
сидели в зале ожидания, ели купленные в кафе сэндвичи с курицей и запивали
растворимым кофе. Жан-Батист выглядел расстроенным, он всегда подозревал, что его
подчиненные затевают что-то недоброе в его отсутствие, и в конечном итоге эти
подозрения подтвердились. Его рейс объявили, мы обнялись. Я сказала «au revoir» с
акцентом, как всегда, и он как всегда рассмеялся. Высокий, худощавый, кареглазый – это
был все тот же француз из издательства, как и много лет назад… Больше я никогда не
видела его живым.
Спустя пять дней мне сообщили, что он погиб в перестрелке где-то на юго-западе
Франции, в Аквитании. Я присутствовала на опознании тела – и, о чудо, опознала. Это
действительно был он, Жан-Батист, мой любимый муж, мой герой, свет жизни моей. Но я
ни разу не плакала, даже на похоронах. Солдат Мира никогда не плачет. Я запрещала себе
думать о его смерти. Говорила всем, что он просто уехал домой, во Францию и не
вернулся. По сути дела это так и было. Жан-Батист умер для всех, кроме меня, я
отказалась принимать это как данность, как неоспоримый факт, заключение
патологоанатома. Потому что этот конопатый медик констатировал смерть в результате
пулевого ранения в область сердца. Самая дорогая для меня кровь, неоцениваемая ни в
йенах, ни в евро, ни в рублях, выливалась прочь, наверх, наружу, на свет божий, и с ней
уходила жизнь моего Жан-Батиста. Но я не верю в это, потому что, где бы он ни был
сейчас по мнению великих умов медицины, философии и теологии, он навсегда остался
рядом со мной. Потому что на его груди, на его одежде я видела не кровь – то были капли
молодого красного вина Божоле Нуво, с полных пульсирующей жизни виноградных лоз, с
прогретых и умиротворенных сладкими летними вечерами полей, и теплых под уставшим
солнцем проселочных шоссе, и телеграфных столбов на юго-западе Франции.
Глава 14.
«О» - Океан
(Ф.И.Тютчев)
* * *
(ЗАПИСЬ, НАЙДЕННАЯ В ДИКТОФОНЕ АНИ):
