только способным притвориться, будто действительно понимает, что я чувствую.
Когда он в последний раз уезжал от нас, Мира оставалась. Она поехала провожать его в
аэропорт. Жан-Батист попрощался с моими родителями, расцеловал меня в обе щеки и
пошел к выходу. Мира ждала его в машине во дворе. Тогда-то я и поняла, что, если есть
что сказать, то надо говорить. Я выбежала в коридор и крикнула: «Жан-Батист,
можно тебя на секундочку?» Он улыбнулся, как всегда (как у него всегда получалось так
по-доброму улыбаться?). «Да, Анюта, ты что-то хотела?» Тут я выдаю тираду: «Жан-
Батист, я пишу роман и одного из героев списала с тебя, я хочу издать свою книгу, она
будет про Владивосток и про меня саму, про моего мертворожденного братика
Андрейку, про Миру и про тебя, о Жан-Батист!»
Он, разумеется, удивился. Спросил, как будет называться роман. Я ответила: «521
SUR. Это как код нашего региона на автомобильных номерах, только в зеркальном
отражении». Жан-Батист посмотрел на меня таким непередаваемым взглядом, каким
бы Иисус смотрел на ребенка-шизофреника, нападающего на собственную тень с ножом.
Он был таким взрослым. И бесконечно добрым. Его глаза говорили за него сами – он меня
жалел.
Бог мой, вот это маразм. Какой позор. Стыд и смерть! Стыд и смерть! Жан-Батист
решил, видать, что я просто маленькая девочка-психичка, как жалко бедную чокнутую,
подумал он. С нежностью, конечно же, подумал. Потому что Жан-Батист всегда был
святым и великодушным. Он ни за что не стал бы смеяться над моим нелепым лепетом.
Не стал бы злорадствовать и ржать вдвоем с Мирой. У него для этого было слишком
большое сердце. Настолько большое, что за пару секунд оно до краев заполнилось
жалостью ко мне. А еще десять секунд спустя эта жалость добралась до его глаз, и я ее
увидела. Как саму себя в зеркальном отражении.
«Анюта, я так тронут. Наверное, у моего героя в твоей книге будет небольшая роль,
да?» На этом вопросе я уже захотела, чтобы он поскорее ушел. Уставилась на обои в
коридоре. Фиолетовые ромбики. В несколько рядов. Во множество рядов. Чертова куча
рядов фиолетовых ромбиков – да кому в голову взбрела идея такого бредового рисунка на
обои?
Я выдавила из себя какую-то совершенно кривую полуулыбку. Я сказала ему «до
свидания». Он двести тысяч раз сказал мне спасибо и то, как он польщен. Я двести
тысяч раз кивнула, так же криво улыбаясь и стараясь не поднимать на него свои глаза,
