Я помню все совершенно отчетливо, пусть это и случилось за гораздо меньшее время, чем мне требуется, чтобы вам это пересказать. Я будто бы одним глазом следил за ужасным положением Бриссо, а другим – за состоянием шофера, но и не упускал приближения локомотива и даже рассчитывал, исходя из его скорости, сколько осталось до столкновения. Мой интерес к самому себе неким образом, можно сказать, казался отстраненным – как если бы я решил, что шансов спастись у меня нет. То же я замечал и прежде в чрезвычайных ситуациях, вполне сопоставимых с этой: один раз – перед кафрским буйволом, когда оруженосец бросил меня после того, как я выстрелил и промахнулся, а другой – в одной переделке с раненым тигром в Индии.
И ровно тогда, в ту самую минуту, пока у бедного Бриссо была зажата голова, он и выкрикнул слова, давшие мне понять, что он бывал там, где оказывался в свое время и я, – в глубине Уганды. Когда он произнес их, меня, вопреки всему, поразило, как благодаря какой-то невероятной судорожной уловке памяти они, очевидно, врезались ему в мозг. Весьма любопытно, как объяснил бы это психолог. Я же не могу. Знаю лишь, что на меня также произвело впечатление – даже в столь краткий миг и при таких обстоятельствах – внешнее сходство локомотива, мчавшего прямо на нас со скрежетом и гудками, с разъяренным носорогом, бегущим в атаку с опущенной головой и брюхом, едва не скребущим землю.
– Вы хотите сказать, что Бриссо выкрикнул что-то связанное с носорогом?
– И да, и нет. Дело обстоит еще любопытнее, чем если бы он вспомнил носорога по-английски. Его крик, весьма отчаянный, состоял из двух слов. Сам вид приближающейся громадины, похоже, живо напомнил ему эти слова – спустя многие годы после того, как он их впервые услышал, без сомнения, при схожих обстоятельствах.
Он закричал – и не один раз, а трижды: «
Мистер Тайри не ответил. Какое-то время он просто сидел – человек, ошеломленный небывалым рассказом о небывалом явлении.
Невозможно словами описать озеро Рилфут так, чтобы вы, прочитав это, мысленно представили такую же картину, какую представляю я. Ведь озеро Рилфут не похоже ни на одно из известных мне озер. Оно – запоздалая мысль Творца.
Остальная часть континента была создана и высушена солнцем за тысячи, миллионы лет до возникновения Рилфута. Это, вероятно, новейшее создание природы в нашем полушарии сформировалось в результате Великого землетрясения 1811 года, немногим более ста лет тому назад. Землетрясение 1811 года, несомненно, изменило внешний вид тогдашних дальних границ этой страны. Оно изменило течение рек, обратило холмы в то, что теперь стало низинами трех штатов, превратило твердую почву в желе и заставило ее накатываться волнами, будто море. И среди разрывов земли и воды оно опустило на изменчивые глубины участок земной коры протяженностью в шестьдесят миль, забрав все ее деревья, холмы, лощины и прочее; трещина прорвалась к реке Миссисипи, и три дня река текла вверх по течению, заполняя расщелины.
В результате этого образовалось крупнейшее озеро юга Огайо, большей частью расположенное в Теннесси и простирающееся дальше нынешней границы Кентукки. Оно получило свое название из-за схожести контура с тем неровным, скошенным отпечатком, обычно оставляемым ступней работающего в поле негра. Болото Ниггервул, что не очень далеко отсюда, было названо тем же человеком, что окрестил Рилфут[22], – по крайней мере, оба названия наводят на такую мысль.
Рилфут всегда слыл озером загадок. Местами оно бездонно. В других местах все еще ровно стоят скелеты кипарисов, провалившихся корневищами вниз, когда землю затопило. И если солнце светит с нужной стороны, а вода менее грязная, чем обычно, то человек, всматривающийся в глубину, видит – или думает, что видит, – внизу под собой словно бы скелетированные руки, тянущиеся из глубины к поверхности, как пальцы утопленников, покрытые многолетней грязью, держащие знамена зеленой озерной тины… Кое-где слишком мелко для ныряний – не глубже, чем человеку по грудь, но даже там спутанные сети водорослей представляют опасность для неосторожного пловца. Берега большей частью грязные, как и вода, обретающая весной насыщенный кофейный цвет, а летом – медно-желтый. После весенних паводков деревья вдоль берега окрашиваются грязью вплоть до нижних веток, и тонкий слой высыхающего на них ила придает древесным стволам болезненный вид.
