Первым к полковнику наведался юрист покойного мистера Бриссо. Мистер Сайрус Тайри спешно примчал из города, едва услышал о прискорбном происшествии; прибыв в ту же ночь, он с тех пор ждал этой возможности выведать у раненого англичанина его версию событий. Мистер Тайри полагал, что поскольку полковник Бейт-Фарнаро слыл искателем приключений, то, вероятно, привык к трагедиям и неминучим опасностям и сохранил ясность ума, чтобы представить внятный рассказ о случившемся в те зловещие мгновения между появлением локомотива и его столкновением с застывшим на месте автомобилем. Надежда юриста, надо сказать, оправдалась. Хотя первое замечание англичанина после того, как мистер Тайри представился ему и медсестра вышла из палаты, глубоко встревожило посетителя.
– С тех пор как ко мне вернулся рассудок, я лежу и гадаю над самым необычайным обстоятельством аварии, – произнес больной. – При всем сожалении о страшной гибели моего друга и размышлениях о том, что сам едва избежал того же, я не могу выбросить из головы вот что. Несчастный Бриссо, да упокоит Господь его душу, всегда поражал меня своей замкнутостью и сдержанностью, он ничуть не был склонен вести праздные разговоры о всякой ерунде. Но почему же он ничего не рассказывал о своем африканском прошлом? То есть – почему именно
– Прошу прощения, – прервал его мистер Тайри, внезапно озадачившись, – вы сказали об «африканском прошлом»?
– Да-да. – Британец с досадой пошевелил забинтованной головой. – Он же знал, само собой, о том, что я много лет провел в Африке. Если бы он только решился рассказать мне, что и сам там бывал, у нас появилось бы нечто общее, интересное нам обоим, мы бы с удовольствием об этом поговорили.
– Но мистер Бриссо никогда не бывал в Африке, – ответил мистер Тайри все тем же напряженным тоном. – Я в этом совершенно уверен.
– Дорогой сэр, я никак не могу ошибаться, – ответил полковник убежденно.
– Могу лишь вновь заявить, что вы заблуждаетесь, – серьезно заявил мистер Тайри. – Мой покойный клиент немало путешествовал, как вам наверняка известно. Но в Африке он никогда не бывал. Были у него на то причины… – Он осекся и начал заново: – Даю вам честное слово, полковник, что Клейборн Бриссо ни разу в жизни не ступал на африканскую землю.
– Вновь прошу вашего прощения, дорогой друг, но вы, несомненно, ошибаетесь. Мы с вами едва знакомы, но все же, поскольку вы поверенный Бриссо и, очевидно, его друг, полагаю, вы пользовались его доверием?
– Пользовался, и в большей степени, чем кто-либо иной.
– Что ж, в таком случае он не мог не рассказать вам об одной из глав своей жизни. Быть может, я не в себе, и, признаюсь, у меня нестерпимо болит голова, но, опираясь на свой личный опыт, я точно знаю, что в определенных вопросах не могу ошибаться. Так вот, из всех воспоминаний об ужасной катастрофе, случившейся в понедельник, у меня особенно выделяется одна фраза, прочно убедившая в том, что Бриссо некогда был хорошо знаком с африканской дикой природой – в том числе с языком одного весьма изолированного племени. Язык этот реально выучить лишь непосредственно в тех краях.
Мистер Тайри, сидевший рядом с койкой, наклонился вперед. На его лице отразилось сосредоточенное любопытство, почти изумление, а веки опустились, сузив глаза в щелочки.
– Полковник, – произнес он, – вы могли бы подробно описать мне, что именно произошло и что, в частности, вызвало у вас данное… м-м… подозрение?
– Описывать здесь особенно нечего. Когда к нам приближался этот клятый электровоз, я сидел, запертый в своем автомобильном заточении, рядом был Бриссо, а впереди нас – словно сошедший с ума от страха шофер. И он истошно закричал. Видите ли, у нас троих было достаточно времени, чтобы осознать, что должно случиться. Все может промелькнуть в мгновение ока – но если вы выживаете, то потом все помните. У нас оставалась даже возможность выбраться из машины. Не скажу, что нам бы это точно удалось, даже кому-то одному, но попытаться мы бы еще успели.
Да все без толку! Шофер, похоже, замешкал за рулем: он был довольно дюжим парнем и, следует сказать, помещался на своем сиденье с трудом. А дверца с моей стороны была заперта на защелку. В то утро, прежде чем покинуть дом Бриссо, мы сложили мой багаж с другой стороны – с той, откуда теперь надвигался локомотив, – сгрудили и привязали его, а потом уже забрались в машину сами. Посему, как понимаете, мы втроем были буквально пленниками и не могли ничего поделать.
Бедняга Бриссо сделал все, что было возможно. Он схватился за ручку двери, повернул ее и попытался вылезти, но удалось только высунуть голову. Полагаю, моя большая сумка, а она была довольно тяжелая, упала или соскользнула как раз в ту минуту – возможно, от резкого толчка в дверь. Дверь распахнулась, защемив Бриссо шею так, что он застрял намертво, точно зажатый в тиски; там он и остался, бедняга, словно прикованный к позорному столбу и неспособный двинуться ни в одну сторону, ни в другую, лицом к лицу со своей гибелью – и так до самого удара.
