Одиннадцатого января 1825 года, около восьми часов утра – еще не рассвело, зимние ночи на севере длинны и неуступчивы – в нерасчищенный двор небольшой усадьбы, затерянной где-то среди псковских холмов, «вломились с маху в притворенные ворота» заснеженные сани. На звук колокольчика из дома выбежал хозяин – босой и в одной рубашке. Нежданный гость взлетел на крыльцо, сгреб его в охапку и затащил с мороза в сонное тепло дома. Поцелуи, объятия, слезы. Потом заговорили наперебой, уж очень давно не виделись, столько всего надо было рассказать друг другу. Короткий северный день пролетел стремительно, как взмывшая в потолок пробка «искристого». Одна, потом другая. Вечером гость уехал, оставив в подарок список запрещенной к печати комедии Александра Грибоедова «Горе от ума». Уехал абсолютно счастливый, разве что чуть-чуть саднило сердце: отчего же так скоро пришлось расстаться? Хорошо, наверное, что в тот момент никто еще не знал, что встреча эта окажется не только краткой, но и последней. И через двенадцать лет, умирая на Мойке, Пушкин будет звать друга, который впервые не придет на зов…
1887
Все обстоятельства этого мимолетного свидания с заточенным в Михайловском поэтом Иван Иванович Пущин подробно опишет через тридцать три года в своих знаменитых предсмертных «Записках о Пушкине». И, словно это было вчера, вспомнит все: и обнимающую его старушку няню, и немудреную обстановку крохотной комнатки «в поэтическом беспорядке». О чем говорили и за что пили то самое «искристое». Вспомнит и честно признается, что подступающие слезы и теперь не дают писать. А еще в деталях расскажет о шести лицейских годах – и о вступительных экзаменах, где впервые увидел «живого мальчика, курчавого, быстроглазого», и о череде учебных будней, и о первых поэтических опытах Пушкина, и о школьных их мальчишеских проделках. Даже про «гогель-могель», для которого самолично раздобыл у «дядьки» Фомы бутылку рома, не забудет.
1981
Вся эта «смесь и дельного, и пустого» для нас бесценна. И как документальное свидетельство отроческих лет будущего гения, и как бесподобный образчик мемуарной прозы, написанный живым современным слогом, которому и нынешним авторам с их опытом модернистской языковой игры впору позавидовать, и как пример истинно дружеских отношений – не слепых и предвзятых, но честных и глубоких, признающих в другом как достоинства, так и недостатки: «Чтоб полюбить его настоящим образом, нужно было взглянуть на него с тем полным благорасположением, которое знает и видит все неровности характера… мирится с ними и кончает тем, что полюбит даже и их…» Не все поначалу были готовы мириться с раздражительностью, эксцентричностью, неуместными шутками и неловкими колкостями Александра. Большой Жанно с его справедливым бездонным верным сердцем и недетской мудростью умел «сглаживать шероховатости», часто примиряя Пушкина не только с другими, но и с самим собой.