Пущин происходил из старинного, хотя и порядком обедневшего дворянского рода. В большой многоголосой семье – одиннадцать детей. В Лицей его устроил дед-адмирал – в день декабрьского восстания именно его шинель будет прострелена на Пущине в нескольких местах. Иван Великий, он же Большой Жанно, как окрестили его однокурсники, показал себя блестящим учеником, чьи академические успехи и безукоризненное поведение (история с «гогелем-могелем» – не в счет, и на солнце есть пятна) можно и нужно считать образцом для подражания. Из Лицея он выпустился в гвардию. Странное решение для человека, у которого на плечах не просто голова, а, как сказали бы сегодня, целый НИИ. Однако через несколько лет молодой поручик подает в отставку и устраивает настоящий переполох в своем благородном семействе, заявляя, что отныне намерен служить квартальным надзирателем, читайте – простым жандармом. Но, сжалившись над сестрами, по-видимому, истратившими при этом известии годовой запас нюхательной соли и умолявшими Ивана одуматься, поступил на службу в Петербургскую уголовную палату, а вскоре переехал надворным судьей в Москву. Добровольно сменить славный гвардейский мундир на место судьи, недостойное, как считалось тогда, чтобы не сказать – унизительное для человека знатного и исключительно образованного?! Что это – блажь, безумие или откровенная глупость? Не первое, не второе, не третье, конечно же. По словам декабриста Евгения Оболенского, Пущин столь круто, а в чем-то и вызывающе изменил свой жизненный путь, «надеясь на этом поприще оказать существенную пользу и своим примером побудить и других принять на себя обязанности, от которых дворянство устранялось, предпочитая блестящие эполеты той пользе, которую они могли бы принести, внося в низшие судебные инстанции тот благородный образ мыслей, те чистые побуждения, которые украшают человека и в частной жизни, и на общественном поприще…»
Истинные мотивы друга прекрасно понимал и Пушкин:
Проще говоря, Иван Иванович не видел ничего постыдного в том, чтобы находиться там, где он был по-настоящему нужен и полезен, руководствуясь принципом: делай что должно, и будь что будет. Именно поэтому в январе 1825 года он и поехал к Пушкину в Михайловское, зная, что любые посещения ссыльного запрещены. Потому же, прекрасно понимая, что восстание обречено, 14 декабря 1825 года все равно вышел на Сенатскую площадь, а после решительно отказался от иностранного паспорта, который, многим рискуя, привез ему лицейский друг, будущий канцлер Российской империи Александр Горчаков, умолявший, пока не поздно, бежать за границу. Но Иван Великий был не из тех, кто бежит или добровольно сдается на милость победителю. На то он и Иван Великий – цельный, стойкий, кристально честный, неукоснительно порядочный, до конца преданный своим убеждениям, словно бы выкованный из благородного, без малейших примесей, металла. Правду сказал Кондратий Рылеев: «Кто любит Пущина, тот уж непременно сам редкий человек».
В тюрьме, на каторге и на поселении Пущин проведет тридцать один год. Создаст артель для помощи товарищам-декабристам, оставшимся без средств к существованию, займется организацией школ, увлечется прогрессивными методами ведения сельского хозяйства. В Сибири через Александру Григорьевну Муравьеву получит листок с переписанным незнакомой рукой пушкинским посвящением «Мой первый друг, мой друг бесценный!». В 1842 году брат Михаил, разжалованный после восстания в солдаты и встречавшийся с Пушкиным на Кавказе, найдет в Пскове подлинник стихотворения. Вернувшийся из ссылки Пущин будет хранить его в числе «заветных сокровищ».
В Сибири же получит Иван Иванович и весть о гибели друга и до последнего будет верить, что, окажись он в Петербурге, Пушкин остался бы жив: «пуля бы встретила мою грудь». И, несмотря на всю зыбкость сослагательного наклонения, сомневаться не приходится: «бесценный друг» слов на ветер никогда не бросал и всегда платил по счетам. Так, вернувшись из ссылки, он разыщет дочь Рылеева и отдаст ей долг, который не успел некогда возвратить ее отцу. Встретится с Натальей Николаевной Пушкиной-Ланской и старым пушкинским слугой Никитой Козловым. А еще неожиданно женится на Наталье Дмитриевне Фонвизиной. Этот поздний, не до конца объяснимый брак со вдовой друга, декабриста Михаила Фонвизина, станет, пожалуй, финальным аккордом столь виртуозно сыгранной «героической симфонии» его жизни.