Начиная свой путь как наследник «легкой» французской поэзии с ее куплетами, посланиями, эпиграммами, короткими изысканными «виньетками» в альбомы, со временем князь все больше склоняется к либеральным поэтическим высказываниям – острым, бесстрашным, взывающим к справедливости и уж точно небезопасным. Его элегию «Негодование» в III отделении[1] называли не иначе как «катехизисом заговорщиков». А «Русским богом» (1828), впервые опубликованным в 1854 году в лондонской типографии А. И. Герцена, восхищался Карл Маркс.
1849
Ополченцем князь Пётр прошел Бородино, слушал столь многое сулившую речь Александра I в польском Сейме, принял участие в составлении записки царю об отмене крепостного права, перевел французский проект конституции П. И. Пешар-Дешана, не раз лично встречался с императором и обсуждал с ним возможные реформы. Его горячее «вольтерьянское» сердце требовало перемен, верило в них, и тем сильнее ударили по нему политические «заморозки» начала 1820-х.
Прослужив четыре года в «вольнодумной» Варшаве, в 1821-м неблагонадежный князь отстранен от службы с особо унизительным для него уточнением: въезд в Польшу ему отныне запрещен. Оскорбленный до глубины души, Вяземский подает в отставку, отказывается от придворного звания камер-юнкера и уезжает в Москву, где за ним устанавливают тайный надзор. Теперь он «свободный журналист». Сотрудничает с «Московским телеграфом», «Полярной звездой», «Литературной газетой» Дельвига, пишет критические разборы, переводит, готовится засесть за роман. Но душой он в Петербурге: корит приближенного к царю Жуковского, который отказывается «бросить служение идолов» и порвать со двором, вникает во все дела друзей-декабристов, хотя формально ни в одном из тайных обществ не состоит. Его не будет на Сенатской площади, в истории он останется как «декабрист без декабря», что не помешает Николаю I бросить едкое: «Он не попался только потому, что был умнее и осторожнее других».
Вторая половина 1820-х обернулась для Петра Андреевича нестерпимыми арктическими морозами. На него открывается самая настоящая «общественная охота» – ату, ату его! Он всерьез размышляет об эмиграции: «Для меня Россия теперь опоганена, окровавлена, мне в ней душно, нестерпимо…» Он пишет царю «Записку о князе Вяземском, им самим составленную» – «исповедь», как сам ее называет, а на деле безупречно выстроенную речь опытного адвоката, спокойно и деловито отметающего всю возведенную на него напраслину, все лживые обвинения. И император дает князю второй шанс: в 1830-м он принят на службу чиновником особых поручений при министре финансов и возвращен в Петербург.
Конец 1800
Несмотря на стремительный карьерный взлет (со временем практически вся внешняя торговая политика России окажется в его руках), к «финансовой» службе князь относится весьма скептически. Но при всем своем уме и проницательности не замечает, что в какой-то момент все, против чего прежде он выступал открыто и непримиримо, теперь становится нормой, предметом неустанных забот и делом жизни. Идеалы молодости сброшены, как жмущий в плечах сюртук, скручены в небрежный узел и заброшены в самый темный угол, куда свет памяти не достигает. Сенатору, товарищу министра народного просвещения, руководителю Главного управления цензуры, члену Государственного совета и приближенному царской семьи они уже без надобности.
Метаморфозы эти объяснить трудно, но и замалчивать их невозможно. Потому что какие бы два разных человека ни уживались в князе Вяземском до начала 1840-х годов и в последующие десятилетия, это был один и тот же человек. Пылкий либерал – и радикальный консерватор («раскаявшимся сатириком» назвал его Герцен). «Птенец гнезда Карамзина», ратовавший за свежий ветер в русской словесности, – и непримиримый враг всего нового, что привнесли в отечественную литературу авторы второй половины XIX столетия. Опальный поэт и главный цензор. Во время Польского восстания 1830–1831 годов Вяземский принял сторону тех, кто считал, что Польша имеет право сама выбрать «род жизни». А в начале 1860-х он же приветствовал подавление очередного Польского бунта. Убитый горем товарищ, он скорбно, как священную реликвию, хранил щепки от эшафота, на который взошли пятеро декабристов, провожал в Сибирь Марию Волконскую, отправлял с ней деньги для помощи нуждающимся. А через двадцать с небольшим лет морщился, говоря о «безумном» революционном Западе.