Однако не станешь же до конца дней прятать голову в песок и жить в глуши анахоретом. Особенно если тебе всего девятнадцать! А потому одумавшийся молодой «сиделец» поступает рядовым в лейб-гвардии Егерский полк. И тут ему наконец-то улыбнулась удача. Он знакомится с выпускником Лицея бароном Антоном Дельвигом. Барон-поэт не только отправляет стихи Баратынского в журнал «Благонамеренный» (по своей давней привычке – втайне от автора), но и предлагает снимать на двоих крошечную квартирку. (Все-таки быть рядовым из знатного шляхетского рода куда комфортнее, чем просто рядовым: можно не жить в казарме и в свободное от службы время носить фрак.) Замечательный был год, о котором друзья оставили красноречивый мемуар:
Ну а где Дельвиг, там, само собой, и Пушкин! «Пушкин, Дельвиг, Баратынский – русской музы близнецы, – вспоминал десятилетие спустя князь Пётр Андреевич Вяземский. – Это была забавная компания: высокий, нервный, склонный к меланхолии Баратынский, подвижный, невысокий Пушкин и толстый вальяжный Дельвиг». Со временем компания эта стала еще более многолюдной: среди друзей Баратынского – Жуковский, Гнедич, Кюхельбекер, Рылеев. Немногословный, не по годам сумрачный и тонко чувствующий поэт всех очаровывает.
Германия. 1830‑е
В начале 1820 года он произведен в унтер-офицеры и переведен в Финляндию. Суровые северные пейзажи музе Баратынского к лицу. В этом «краю гранитном», где «своенравные громады», «синея всходят до небес», поэт создаст свои знаменитые поэмы «Эда» и «Пиры».
Пушкин поджидает «Эду» в михайловском заточении со свойственным ему пылким нетерпением. «Что ж чухонка Баратынского? Я жду», – пишет он брату Льву в ноябре 1824-го. Вслед этому письму летит еще одно: «Торопи Дельвига, присылай мне чухонку Баратынского, не то прокляну тебя». И снова Льву: «Пришли же мне „Эду‟ Баратынскую. Ах он чухонец! Да если она милее моей Черкешенки, так я повешусь у двух сосен и с ним никогда знаться не буду».
1828
Долгожданный экземпляр поэмы прибыл в Михайловское лишь в феврале 1826-го. Восторгу Пушкина нет предела: «Что за прелесть эта „Эда‟! Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие! Гусар, Эда и сам поэт, всякий говорит по-своему. А описания лифляндской природы! а утро после первой ночи! а сцена с отцом! – чудо!»
Так искренне восхищаться друг другом способны только большие художники, знающие цену безупречной строке – и своей, и чужой. Баратынский, по словам Пушкина, «наш первый элегический поэт», «он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко». Или вот еще: «Никто более Баратынского не имеет чувства в своих мыслях и вкуса в своих чувствах». Пушкин был настолько влюблен в поэзию друга, что, как пишет П. В. Анненков, «почти нельзя было сделать при нем ни малейшего замечания о стихах Баратынского».
Баратынский, в свою очередь, в восторге от «Бориса Годунова», от «Полтавы», умирает от смеха («ржет и бьется»), читая «Повести Белкина». С «Онегиным» сложнее. Поначалу он называет роман «рисовкой Рафаэля», «живой и непринужденной кистью живописца из живописцев», но после критикует. Хотя, по мнению некоторых литературоведов, его собственная поэма «Бал», опубликованная под одной обложкой с пушкинским «Графом Нулиным», испытала на себе сильнейшее влияние «Онегина».