Вдоль полосы прибоя бредут двое. Длинные пологие волны омывают их босые ноги, горькие брызги оседают на подвернутых штанинах. У того, что идет справа, кожа цвета выбеленной временем кости - мертвенная, слегка желтоватая; у его льняной рубахи длинные рукава, полностью скрывающие руки, и высокий зашнурованный ворот. На голове - широкополая черная шляпа, настолько нелепо-чуждая здесь, под ослепительным солнцем, у голубой воды и золотого тонкого песка, что это даже смешно.
Второй смугл, и рукава у него закатаны до самых плеч. Пальцы - намозоленные, широкие ногти - в пятнышках въевшейся краски. Волосы у него черные в красноту и прямые, как у островитян.
Я - призрак, молчаливый и любопытный. Солнце светит сквозь меня, волны не касаются моих ног. Я нагоняю странную пару и держусь потом в шаге позади, чтобы можно было слушать чужой разговор.
-... Мне кажется, что я болен, Сэран, - говорит смуглый. - Я сплю всю ночь и утро, до самого полудня, а все равно просыпаюсь без сил. Я думал, дело в жаре, уехал в Марсовию, навестил дочерей... Но стало только хуже. Вчера я заснул прямо в мастерской, за работою, и едва не погубил картину.
Бледный молчит. Его волосы выбиваются из-под шляпы - до того светлые, что кажутся прозрачными. Они легче осенней паутины и наверняка на ощупь нежней шелка - так и льнут к ветру, ласкаются...
- Ты должен оставить свои картины. Они губят тебя.
- Тебя послала Вивьен? Скажи ей, что я не вернусь. Детям лучше вовсе без отца, чем с таким сумасшедшим, как я.
- Сестра здесь ни при чем. Я просто беспокоюсь о тебе. Если не хочешь бросать живопись совсем - хотя бы отдохни от нее. Год, два... Она тебя убивает.
- Нет.
- Да, Ноэль. Да. Я вижу это ясно, как видел много раз прежде - ты сгоришь, как сгорали другие художники. Настоящие. Те, кто знал, что вложить душу в картину - это не просто слова.
Тот, кого назвали Ноэлем, наклоняется и подбирает ракушку. Смотрит на нее, очерчивает пальцем край - а потом сжимает в кулаке.
Хруст - и белая крошка высыпается из кулака на песок.
- Может, это просто старость? Все изнашивается с течением времени. Несколько лет назад из этой раковины можно было бы сделать скребок или даже нож. А теперь она стала хрупкой. Совсем как я...
Тот, кого зовут Сэран, берет руки Ноэля в свои - резкий, сюрреалистический контраст, темная бронза и белое серебро - и, склонившись, сдувает с безвольных ладоней белую крошку.
- Оставь свои картины, Ноэль, - Сэран смотрит в песок. - Они выпивают твою душу по капле. А человек без души жить не может.
Ноэль смеется, но смех у него ненастоящий - колкий, царапающий, испуганный.
- Сэран, это уже слишком! Ты нарочно меня пугаешь?
И он отвечает без улыбки:
- Да. Конечно, нарочно... Посмотри, не Таи ли машет тебе рукою? Та девушка, что каждое утро приносит еду из деревни?
Ноэль щурится, глядя вдаль.
- Да, это она, - он запинается. - Сэран...
- Иди, - бледный легонько толкает его в спину. - Таи не стала бы приходить зря. А я догоню позже. Мне хочется еще побыть здесь... я так редко вижу солнце.
Ноэль кивает ему, а потом бежит вдоль прибоя - в ослепительно-белое нигде, к невидимой Таи, которая ждет его и машет рукою. Горькие брызги летят во все стороны, штаны уже промокли до колен. Он весь - солнце, соль и ветер.
Сэран долго смотрит ему вслед; губы беззвучно шевелятся. Я не слышу - угадываю слова.
- ...Поздно... Но если понадобится, я сожгу все эти проклятые картины, одну за другой, Ноэль, чтобы вернуть тебе душу. Даже если потом ты будешь меня ненавидеть.
Порыв ветра, нежданный в этом испепеляюще-жарком затишье, срывает с его головы нелепую шляпу и треплет белые волосы. Океан блестит ослепительно. Соль и свет въедаются в кожу.
Жара.
Невыносимо.
Закрываю глаза...
Проснулась я лицом в подушку, под двумя одеялами. Воздуха отчаянно не хватало - отсюда и кошмары об удушливой жаре. За окном было темно. Кажется, до утра оставалось еще далеко. Я встала, прошла к окну и выглянула наружу.
Туман. Ничего не видно.
Прохладный воздух в комнате освежил меня и изгнал последние призраки жутковатого сна. Через некоторое время взволнованность сменилась равнодушием, а затем - вновь апатичной усталостью. Я прилегла на кровать поверх одеял и сама не заметила, как уснула - на сей раз до утра. Проснулась рано. Укрытая - видимо, Магда заглянула ночью в комнату, услышав шаги, и позаботилась обо мне.
Неплохое начало нового дня.
До завтрака я разобралась с несколькими деловыми письмами, проглядела кое-какие счета и только затем позволила себе насладиться утренней безмятежностью за чашкой кофе и свежей газетой. На первых полосах не нашлось ни одной интересной статьи, они были полностью посвящены политическому скандалу - канцлер Алмании срочно отзывал своего посла. В интригах такого рода я не понимала ровным счетом ничего, да и не любила их, потому пролистала сразу до последних страниц, к экономическим новостям и светским сплетням.
Одна заметка сразу привлекла мое внимание.
