Томас прятался в переулке, укрывшись в черной, как ряса монаха, тени. Он слышал шуршание крыс в мусоре, храп за закрытым ставнями окном, плач ребенка. Двое стражников с фонарями прошли мимо монастыря, но не заглянули в переулок, где Томас, закрыв глаза, молился о Женевьеве. Если Роланд де Веррек передаст ее Церкви, она снова окажется в числе осужденных. Но рыцарь-девственник наверняка сохранит ее ради выкупа. И этим выкупом станет Бертилла, графиня де Лабруйяд. А это означает, что де Веррек будет оберегать Женевьеву, пока не совершит размен. Меч святого Петра может подождать, сначала Томасу придется уладить дела с рыцарем-девственником.
Когда Кин вернулся, уже занималась заря.
– Твоего монаха там не оказалось, – доложил он. – Зато нашелся конюх с длинным языком. И еще: ты крепко влип, потому что городским стражникам приказали искать человека с покалеченной левой рукой. Это случилось в битве?
– Меня пытал один доминиканец.
Посмотрев на увечную руку, Кин вздрогнул:
– И как он это сделал?
– Винтовой пресс.
– Ну да, им запрещается проливать кровь, потому что Бог это не приветствует, но эти парни все равно способны пробудить тебя от глубокого сна.
– Брата Майкла не было в таверне?
– Нет, и мой приятель его не видел и, кажется, даже не понял, про кого я толкую.
– Хорошо. Значит, отправился изучать медицину.
– Всю жизнь лизать мочу! – воскликнул Кин. – Однако конюх с постоялого двора сказал, что тот, другой твой парень, уехал вчера из города.
– Роланд де Веррек?
– Он самый. Увез твоих жену и мальца на запад.
– На запад? – удивленно переспросил Томас.
– Конюх уверен в этом.
Получается, де Веррек все-таки едет в Тулузу? Что ему там нужно? Вопросы роились, а вот ответов не было. Все, что Томас знал наверняка, так это что Роланд уехал из Монпелье, а сам Томас перестал интересовать рыцаря-девственника. Женевьева у него в руках, и он попытается обменять ее на Бертиллу. Тем временем Томаса, как, видимо, рассуждал Роланд, поймают стражники из Монпелье.
– Где эти дерьмовозки?
Кин повел его на запад. В домах уже распахивались двери. Женщины шли с ведрами к городским источникам, а рослая девица торговала близ каменного распятия козьим молоком. Томас скрывал покалеченную руку под плащом, а Кин вел его по переулкам и улочкам, мимо дворов с мычащей скотиной. Звонили колокола городских церквей, сзывая верующих к утренней молитве. Томас шел за ирландцем вниз по склону, где улицы не были замощены камнем, в грязи блестели лужицы крови. Здесь забивали скот и ютились бедняки. Смрад сточной канавы вывел их на небольшую площадь, где стояли три повозки.
В каждую было впряжено по паре волов, а на полках теснились пузатые бочки.
– Господи Исусе, какое же вонючее у богатых дерьмо! – воскликнул Кин.
– Где возчики?
– Пьют во «Вдове». – Ирландец махнул в сторону маленькой таверны. – Вдова – сквалыжная старуха, которой, помимо этого заведения, принадлежат и повозки, а вино – часть платы. Предполагается, что возчики отправляются в путь с открытием ворот, но они обычно засиживаются за стаканом, что странно.
– Странно?
– Вино – просто отрава. На вкус как коровья моча.
– Ты-то откуда знаешь?
– Вот вопрос, достойный доктора Луция. Ты уверен, что хочешь это сделать?
– А как еще, черт побери, мне убраться из этого города?
– Трюк в том, чтобы втиснуться между двумя бочками, – сказал Кин. – Проберись в самую середину воза, и никто не узнает, что ты там. Я дам тебе знать, когда можно будет выбираться.
– Ты не спрячешься вместе со мной?
– Меня-то никто не ищет! – заявил ирландец. – Это тебя собираются вздернуть.
– Вздернуть?
– Господи, ты ведь англичанин! Томас из Хуктона! Вождь эллекина! Разумеется, тебя хотят повесить. Толпа соберется побольше, чем в Распутное воскресенье!
– Что это за Распутное воскресенье?
– Первое воскресенье после праздника святого Николая. Предполагается, что в этот день девушкам положено отдаваться любому, да только при мне такого никогда не случалось. Кстати, времени у тебя не так много.
Он замер, когда на противоположном конце небольшой площади в верхнем окне распахнулись ставни. Из окна выглянул мужчина, зевнул, потом скрылся. По всему городу перекликались петухи. На углу площади зашевелился ворох тряпья, и Томас сообразил, что там спит нищий.
– Времени совсем мало, – продолжил Кин. – Ворота открылись, так что повозки скоро тронутся в путь.
– Иисус сладчайший! – сорвалось у Томаса.
– Да уж скорее ты будешь вонять, как Иуда Искариот, когда все закончится. Я бы запрыгнул сейчас, пока никто не смотрит.
