Она ушла в дом ненадолго, оставив приоткрытой дверь, и когда вернулась, категорично сказала, покосившись на коробку:
— Пройдите. Только вот пирожных тете нельзя!
Маленькая однокомнатная квартирка была скромной, но очень светлой и идеально убранной. На столе, покрытом белой кружевной скатертью, располагалась разрисованная в сицилийском стиле ваза со свежей лавандой. Она источала тонкий аромат чистоты и аутентичности.
Над столом сердито тикали настенные старинные часы.
Чуть дальше, в глубине находилась маленькая спальня, над железным изголовьем кровати висело деревянное распятие. Холщовые занавески на окне подчеркивали спартанский образ жизни хозяйки комнаты, который никак не вязался с ее щедрым сердцем и широкой душой.
— Из-за болей она почти не спала эту ночь. Я сейчас приготовлю вам кофе, — пробормотала недовольно девушка, поправляя пальцем очки на переносице.
Я приблизилась к Беате и коснулась ее скукоженной коричневой руки. Такие же глубокие морщины покрывали и лицо, делая его похожим на скомканный лен. Но седина в волосах виднелась по-прежнему лишь местами. Она открыла глаза и долго смотрела на меня. Потом снова прикрыла веки и несколько мгновений спустя опять открыла, будто внутри нее боролись светлые и темные силы. Я же смиренно стояла перед ней и ждала, готовая принять любое ее решение.
— Все-таки пришла… — едва услышала я и заметила, как из глаза побежала одинокая слезинка.
Я бросилась перед ней на колени и разрыдалась, освобождаясь от стыда, который все эти годы пожирал мою душу. А несколько мгновений спустя почувствовала, как ее слабая рука гладит меня по голове. Я подняла голову и сквозь слезы спросила:
— Ты простишь меня? Я правда не хотела!
— Перестань, глупенькая, — успокаивала она меня чуть слышно. — Знаю, что у тебя и жизни-то никакой не было. Все знаю, — почти шепотом сказала она.
В комнату вошла племянница с глиняной чашкой и, поднося ее Беате, с напускной строгостью приказала:
— Тетя, время пить отвар. Будете как розочка.
Девушка протянула мне кружку, чтобы я подержала, пока она повыше устроит подушки под головой тети.
— Я могу сама ее попоить, если вы не против, — предложила я.
— Конечно, синьорина, — буркнула Беата, почти так же, как это делала всегда, вызывая теплый трепет от воспоминаний счастливых времен. Она сделала первый, громкий глоток:
— Хорошо! Моя Агата — волшебница! Она ведь врач-гомепат…
Я улыбнулась ее варианту этого слова.
— Если бы вы раньше, тетушка, пожаловались на свое здоровье, я бы вас быстрее на ноги поставила, — с обратной стороны постели такими же маленькими, ловкими руками, как у Беаты, она приложила ладонь к тетиному лбу и покачала головой:
— Опять температура!
Придерживая голову Беаты, я время от времени давала ей отхлебнуть. Сама же рассказывала о том, что со мной случилось за все эти годы, пока мы были далеки друг друга.
Зелье и вправду оказалось волшебным, потому что, выслушав меня, Беата оживилась, задвигала руками и даже хотела было приподняться на кровати, когда я произнесла слова Монтанье о картине:
— Как? Ты ничего не слышала об этой истории? Девушка с васильками. Ведьмой она была. Ну, на эту картину, как на икону, молилась дочь папы римского, Лукреция Борджиа. Занималась любовными приворотами, чтобы увести из семьи знатных красавцев. Синьорина, не спрашивайте меня больше ни о чем! Я же невежественная! Ваша бабушка поболее знала, все говорила про какие-то хе… хере… ахе…
— Архетипы?
— Может! Понятия не имею.
— А где эта картина?
— Не знаю и знать не хочу. Сколько она смертей принесла! — она затихла и прикрыла глаза.
Я с внутренним порывом снова коснулась ее руки:
— Беатушка, а что у бабушки с Алексом случилось?
Она открыла глаза и уставилась на меня:
— Я тоже не верила, что Алекс был способен совратить дочь Дуччо. Даже защищала его: “Сандра, вряд ли он после тебя кого-то еще так любить сможет”. Но какой был резон Дуччо на Алекса наговаривать? А ведь она, бедняжка плохо кончила! А потом и сам Дуччо погиб.
Ну и дела! Хотя я была уверена, что человек не пишет ложь в дневнике, когда тот заменяет ему память! Но слова Беаты заставили меня задуматься, правда ли это.
Старушка закрыла глаза. Я заметила, как задергались от физических страданий морщины на лице. Когда боль отпустила, она продолжила:
— А мне очень жаль вашего Энцо. Да, поначалу я бабушке вашей говорила, чтобы подальше вас от него держала. Только она все твердила: “Сын за отца не отвечает!” А потом я все поняла. С такими-то родителями он любви никакой не знал. Рос как сорняк. Его счастье, что он из дома Алекса и Риты не вылазил. Может, чему-нибудь хорошему и научился. А то ведь и без отца, без деда, да и мать сумасшедшая. В чем вашего Энцо винить?
— Он больше не мой! — сказала я с ухмылкой. — Но я больше не хочу о нем.
Я не хотела сейчас утомлять ее подробностями того, что услышала в доме Поля.
