Вдруг раздался глухой рокот барабанов — и на выстеленную досками центральную деревенскую площадь, эдакий африканский майдан, ухая в такт, выскочили два десятка воинов. Вооружены они были мечами, копьями и маленькими круглыми щитами. Под жёсткий завораживающий ритм чёрные воины в развевающихся белых накидках исполнили боевой танец. Местный служитель пояснял собравшимся вокруг посетителям «Луна-парка» ритуальный смысл танца, призванного обеспечить воинам силу и бесстрашие — и даровать победу над врагом.
— Вот вам обряды! — удовлетворённо сказал Бурлюк. — Смотрите, сколько народу! Все стоят, смотрят, и не уходит никто. А ритм какой! Надо взять на заметку.
В павильон кинематографа Маяковский идти не пожелал.
— Там же один сплошной Макс Линдер! — возмутился он. — И вы хотите это смотреть?! «Макс — законодатель мод», «Макс — преподаватель танго», «Макс — виртуоз»… Сколько можно?
— Ещё есть «Идиллия на ферме», — флегматично заметил Бурлюк. — Я уже видел в Москве. История такая: Макс приезжает в деревню, а там родители хотят выдать замуж старшую дочь. Младшую для маскировки переодевают служанкой, но всё равно Макс начинает за ней ухлёстывать. И пошла комедия…
— Чушь какая! — фыркнул Маяковский.
— Правда ваша, с мыслью там беда и смешно не очень. Зато натурные съёмки — фантастика! Я бы на вашем месте посмотрел, пригодится. Вы ведь мечтаете о кинематографе! И кем хотите быть — актёром, режиссёром, сценаристом?.. Нет, конечно же, всеми сразу!
Маяковский удивлённо уставился на Бурлюка.
— С чего вы взяли?
— Бросьте, Владим Владимыч! Если вы сейчас скажете, что безразличны к кинематографу, я перестану вас уважать. Может, и на сцену вам не хочется?
Крыть Маяковскому было нечем, а Бурлюк продолжал:
— Здесь, кстати, кроме театра имеется оперетка. Отменный зальчик, небольшой, но очень удобный. Вот где надо выступать! И обратите внимание — кругом наша публика. Вот в Мариинском — не наша. Опера, балет, фраки… Там ловить нечего. А здесь — вы посмотрите, посмотрите на них! Эти мужчины с капустой в усах могут часами разглядывать папуасов. Эти женщины с набеленными лицами знают всего Макса Линдера наизусть. И все они скоро будут носить вас на руках. Слышите, как на горной дороге визжат? Их туда что, кто-то гонит? Нет! Сами ломятся в эти вагончики, деньги платят — и ещё дерутся с теми, кто пытается пролезть без очереди. А почему?
— Хотят сильных ощущений. Наверное, в жизни не хватает.
— Само собой! Жизнь — штука пресная и скучная. То ли дело в кинематографе или в театре — там страсти бушуют! Страсть — первое дело! О главных страстях только и надо писать.
— Я пишу.
— О чём же?
— О любви. О смерти…
— Любовь — да, смерть — конечно, да! Но как же вам писать о любви, когда вы её ещё не знали? Как писать о смерти, когда вы толком не понимаете, что она такое?.. Ненависть! Вот что клокочет внутри вас. Ненависть! Вы ненавидите буржуев и капиталистов, сами говорили. Я, правда, не вижу разницы… Вы ненавидите тех, у кого есть деньги, потому что у вас их нет. Из ненависти вы даже оружие брали в руки, все эти ваши бомбы и револьверы. Из ненависти вы готовы были убивать! Вы ненавидите женщин, которые не отдаются вам только за то, что вы — Владимир Маяковский. Вы ненавидите тех, кому они всё же отдаются — потому что это не вы. Вы ненавидите тех, кто обыгрывает вас в карты или на бильярде — не спорьте, я видел, как вы играете. Вы ненавидите чужое искусство, потому что другие пишут о цветочках. Или, как вы изволили выразиться, смотрят на жизнь из окна и точат слёзки. А вы этой жизнью желаете управлять! Ломать желаете то, что не по вас. Крушить беспощадно. Вы ненавидите людей, потому что им нравятся слезливо-цветочные стихи. Ненавидите, потому что люди недостойны того мира, который вы для них создаёте, и никогда не смогут по достоинству оценить ваш дар…
Бурлюк отстранился и оглядел Маяковского, словно впервые увидел.
— Да вы же… вы же страшный человек, Владим Владимыч!
Богатый запах щекотал ноздри. Орех, горький миндаль, ржаная корочка…
Николай Александрович, не открывая глаз, сделал глоток. Чуть солоноватое вино приятно обволакивало язык и радовало долгим послевкусием. Правы были насчёт хереса и Диккенс, и Шекспир. Да что там, сам Гиппократ отдавал ему должное!
Шампанского император не любил, коньяку не пил. В Ливадийском дворце в почёте были вина из соседней Массандры. С тех пор как Удельное ведомство Министерства двора купило здешние земли у наследников графа Воронцова, необъятные винные подвалы не просто стали императорской недвижимой собственностью, но и приносили солидный доход членам царствующего дома.
