Ценил Николай Александрович красные портвейны, особенно — «Ливадию» № 80 и «Массандру» № 81, которые впервые создали не в Массандре даже, а прямо в дворцовых подвалах. В аптеках бутылки
Но вот херес — «Южнобережное крымское вино № 37» — делали только конкуренты из товарищества Христофорова. Так что лучший российский херес для императора заказывали в Симферополе. И там же брали крымскую мадеру «NV», которую смаковала сейчас императрица: вечером августейшие супруги позволяли себе рюмочку-другую.
— Ты не зябнешь? — спросил жену Николай Александрович.
Александра Фёдоровна поправила на плечах вязаную шаль. С моря тянуло свежестью. Дневная жара отступила, и вечерний сумрак окутал Ливадийский дворец. Император почитал детям перед сном, потом все вместе помолились, а когда царевны и цесаревич уснули — Николай Александрович с Александрой Фёдоровной сели на свежем воздухе, в любимом своём дворике, где жёлтый электрический свет выхватил из темноты плетёное кресло для него, кресло-качалку для неё и между ними — круглый столик, покрытый кружевом длинной белой скатерти.
Сюда не долетали звуки ни из казарм, где квартировали солдаты и казаки дворцовой охраны, ни из Свитского корпуса. Прохладный ветерок доносил лишь обрывки пенья граммофона, должно быть, откуда-то из покоев министра двора Фредерикса. Едва слышно шумело вечерним прибоем недальнее море. Во тьме надрывались сверчки, вскрикивала порой невидимая ночная птица — и похрустывал гравий под тяжестью огромного лейб-казака Тимофея, что расхаживал за кустами.
Николай Александрович сделал ещё глоток хереса, императрица пригубила мадеру.
— Господи, до чего же хорошо, — негромко сказал император. — Впору стихи читать в голос. Ей-богу, просто Фаустом себя чувствую.
— Ты романтик, Ники, — с улыбкой откликнулась Александра Фёдоровна. Она сунула карандаш между страниц книжки, которую читала, и положила её на стол. — Мне наконец-то стало покойно здесь…
Когда Алиса Гессенская приехала в Россию, чтобы креститься в православную веру, получить благословение и стать женой цесаревича Николая, император Александр Третий умирал в ливадийском дворце.
Смотреть на человека, который знает о близкой смерти и доживает последние дни, невыносимо. Тем более когда человеку этому нет и пятидесяти, когда ещё совсем недавно он кипел энергией и бравировал здоровьем. Теперь оплывший, сломленный недугом богатырь целыми днями почти недвижно сидел в кресле и в ожидании конца слушал вальсы с мазурками в исполнении духового оркестра. Ники ходил, убитый горем, у Аликс разрывалось сердце, и тогда случились у неё первые истерики.
А шестью годами позже, на рубеже столетий, в тысяча девятисотом Ники слёг с тифом. Он умирал на том же месте, где почил его отец. В Ялту слетелись министры, и Аликс ненавидела этих падальщиков, ждавших конца её любимого. Она была в ужасе: оказалось, по смерти императора трон достанется не старшей его дочери — Ольге, а брату Михаилу, таков российский закон о престолонаследии. Что же будет с нею, с детьми?
По счастью, Николай Александрович поправился, и семья продолжала выезжать в Ливадию на лето. В прошлом году вместо ветхого дворца, овеянного мрачными воспоминаниями, наконец-то закончили строить новый — такой прекрасный и уютный, где ничто больше не напоминает о пережитых страданиях…
— Интересно? — император потянул со столика книжку, которую отложила Александра Фёдоровна.
Он взглянул на обложку с рисунком, где один гладиатор пронзал копьём грудь другого, и прочёл:
— Учитель и ученик. Велимир — о! — Хлебников… Велимир — это его настоящее имя?
— Не знаю, — ответила императрица, — какая разница? Очень занимательно пишет. Сначала там, правда, про русский язык, про падежи внутри слова… я не очень поняла. Потом про географию, про славянские страны — вроде того, что ты рассказывал. А дальше о будущем…
— Вот как? И что же?
— Мне понравилось, как он подаёт мысль. Посмотри, где я подчеркнула.
Николай Александрович пролистал несколько страниц и прочёл отмеченные карандашом строки.
Он поднял глаза от книги.
— Что ж, наверное, молодой ещё. И стихи, небось, пишет.
