— Я про это Анечку Танееву попросила узнать. А здесь он говорит, что открыл правила, которым подчиняются народные судьбы. Эти волны жизни. Царства появляются и пропадают, и великие войны начинаются через равные промежутки времени, через какие-то определённые периоды. Я сразу вспомнила Дашу…
Дарья Осипова — богаделка из тех, что приводили к Александре Фёдоровне черногорские принцессы, — страдала эпилепсией. Её предсказания рождались в корчах, когда Даша билась в припадке с пеной у рта и хрипло вещала, выкрикивая обрывки слов и фраз.
— Я её тоже часто вспоминаю. — Николай Александрович закурил новую ароматную папиросу. — Её и двенадцатилетние перевороты.
В очередном припадке напророчила Даша, что при трёх последних русских царях ход истории будет меняться раз в двенадцать лет. Конечно, звучали выкрики не так складно, и объяснить свои слова вещунья толком не могла, но смысл от этого не менялся.
Сказав про Дашу, Александра Фёдоровна осеклась, но поздно: сказанного не воротишь. Такой славный, тихий вечер… И кто потянул её за язык?! Знала ведь, что Ники не любит говорить о прорицателях: мало хорошего доводилось ему от них слышать…
— Похоже, Даша права оказалась, — продолжал между тем Николай Александрович, машинально листая книжку. — Революция случилась в девятьсот пятом, как раз в мой двенадцатый год на троне. Обещал я охранять начала самодержавия так же твёрдо и неуклонно, как охранял его мой покойный незабвенный родитель, да не вышло. Революция, конституция… Теперь следующие двенадцать лет на исходе — и семнадцатый год впереди. Вот, пожалуйста, здесь ты тоже это отметила…
Одну фразу в книжке подчёркивали несколько резких карандашных линий.
Императрица зябко поёжилась и плотнее запахнула шаль на груди.
— Ники, дорогой, не принимай близко к сердцу. Мало ли, что в книжках пишут. Там ведь не о России речь идёт… о государстве вообще… мало ли?
— Да мы-то ведь с тобой говорим и думаем о России, — невесело улыбнулся ей император. — Чем же Россия хуже других? Тяжкие, тяжкие дни сулят нам — что Даша, что Велимир твой… Дорого бы я дал за книгу не про то, когда и как начинаются войны, а про то, как их не начинать! Ты представь: сколько живут на земле люди, а ведь так, чтобы никто нигде не воевал — наверное, никогда и не было. Одна война ещё заканчивается, а две других уже на подходе. Как же тут быть, милая моя, что с этим делать?
— Так ведь ещё в Писании сказано:
— А мне всегда нравилось… ты знаешь, — сказал Николай Александрович, глядя на Александру Фёдоровну, и глаза его заволокло туманом. —
Два идеала были у Николая Второго — два царя: Алексей Михайлович Тишайший и Александр Третий Миротворец.
В честь своего предка назвал он Алексеем единственного сына. Не побоялся. Хотя имени этого в династии избегали после того, как внук Алексея Михайловича царевич Алексей проклял отца своего, Петра Великого, и весь царский род.
Не за тихий нрав прозвали Тишайшим Алексея Михайловича европейцы. Титул этот — на латыни
Желавшие сделать императору Николаю приятное — упоминали о сходстве с Алексеем Михайловичем. Оно и внешним было, и внутренним. Тишайший о себе говорил:
В книжке хлебниковской про единение Великой и Малой Руси сказано, Александра Фёдоровна дату отчеркнула. А кто беглого сотника Богдана Хмельницкого поддержал? Кто ему гетманом Украины стать помог и в нужный момент руку помощи протянул? Кто два братских народа объединил? Алексей Михайлович Тишайший…
И родителя своего боготворил император Николай. Любил повторять Александр Третий:
— У России есть только два союзника — армия и флот…
И добавлял с раскатистым смехом:
— Потому что России назначено быть пугалом для всего мира!
Золотые слова.
Александр Первый разгромил Наполеона — и во Франции на трон вернулись Бурбоны, а Британия смогла создать колониальную империю. Но с кем вскоре пришлось России вести Восточную войну? С Францией и Британией.
