«Балтийский флот, стоя на страже подступов к столице, исполнит свой долг до конца, – телеграфировал «адмирал революции» в редакцию московской газеты 16 (29) марта 1917 г. – Вы же объединяйтесь, забудьте партийные счеты и дружно работайте во славу будущей Великой Республики Русской»56. На съезде делегатов флота, проходившем вскоре в Гельсингфорсе, он снова призывал забыть разногласия: «Мы все теперь братья и товарищи, ровня между собой, служим одной цели, связаны общей любовью. Мы все – одно целое»57. Подобного рода методы действительно вызвали приступ любви к адмиралу у местных политиков и даже у матросов и офицеров. К нему толпами ходила рабочая и учащаяся молодежь, которой он был симпатичен, так как освобождал арестованных за германофильство, понимая последнее как проявление «понятной вражды к вероломному правительственному режиму»58.
Возможно, вся эта прекраснодушная демагогия была выражением искренних чувств, возможно – всего лишь попыткой выиграть время. В любом случае опора на такого рода любовь и способность к братским поцелуям так и не помогли Максимову сохранить дисциплину, и вскоре «новый флот» прекратил свое существование как боевая сила. Матросы фактически вышли из подчинения, и их самоуправство на земле ограничивалось теперь финским населением, не давшим, например, разрушить памятник Александру II в Гельсингфорсе59. На кораблях дело было хуже. По отзывам морского командования, уже в начале мая 1917 г. флот был непригоден к бою. «Максимов никуда не годится, – отметил после беседы с контр-адмиралом Н. Н. Коломейцевым генерал А. Н. Куропаткин. – Матросы называют его “адмирал-подлиза”»60.
Чувство самосохранения естественно для человека, активно использовать его помогала идея социальной близости, противопоставляемая агитаторами «чуждым народу офицерам». Раскольников в своих мемуарах описывает весьма характерное явление тех дней: «Из левых эсеров наибольший успех на широких собраниях имел Брушвит. Молодой парень, всегда ходивший в крестьянском армяке, с довольно большой растрепанной бородой, он явно стремился принять внешнее крестьянское обличье»61. Иногда Алексеев пытался сопротивляться наплыву этих людей в армию. Стремясь ограничить проникновение евреев в солдатские советы, он запретил использовать солдат-евреев в прифронтовой полосе62. Это, естественно, не остановило революцию.
Революция все больше и сильнее разрушала армейскую дисциплину. Новый Главковерх в начале марта 1917 г. даже приказал отдавать приезжавших в армию агитаторов под суд. «За этот “контрреволюционный” приказ, – писал он, – разнузданная печать в виде “Рабочей Газеты”, “Правды” и пр. требовала в отношении меня крутых мер. Ко мне правительством был командирован генерал, имя которого после возрождения нашей армии будет записано на позорную доску, чтобы убедить меня в необходимости отменить приказ»1. Это был Поливанов, активно работавший в комиссии по выработке «Декларации прав солдата». Он продолжал сотрудничать с Гучковым и налаживал контакт с новыми властями.
«Генерал Поливанов и приглашенные им членами комиссии офицеры, – вспоминал Церетели, – работали в полном согласии с представителями Совета. Члены военной секции Исполнительного комитета, участвовавшие в работе поливановской комиссии, передавали нам, что ген. Поливанов и его сотрудники, изуверившиеся в старом строе армии, обнаружили поразительно верное понимание солдатской психологии и охотно шли на самые радикальные реформы, лишь бы обеспечить соблюдение дисциплины в строю. В своем стремлении пересоздать армию на новых началах, некоторые из них шли так далеко, что готовы были даже допустить принцип выборности командного состава, чего не требовало большинство советской демократии и армейских комитетов»2.
На этом фоне Главковерх не мог не вызывать раздражения. Протестуя против действий нового министра, Алексеев посылал ему длинные телеграммы, намекая на вред его приказов для фронта. Гучков зачитал одну из них на заседании думской «комиссии по обороне». Его верный соратник Пальчинский первым попросил слово и заявил: «Эта телеграмма доказывает одно, что Алексеев не годится в главнокомандующие»3. Генерал возражал, и когда в Ставку приехали четыре комиссара Временного правительства во главе с Бубликовым для ареста бывшего монарха. Протесты генерала не принимались во внимание. Ему пришлось содействовать посланцам Петрограда4. Они были довольны поведением генерала, вынужденного играть роль посредника при аресте5. Император должен был покинуть Могилев, одному из немногих близких ему людей – адмиралу К. Д. Нилову – запрещалось сопровождать его6.
