– Староконь, ты что, издеваешься? Или это над тобой кто-то
издевается? «Рядовой Папазогло стоял на тумбочке и зевал, чем
демонстрировал своѐ отношение к воинскому долгу и службе…»
– Товарищ майор, разрешите, я разберусь… Можно мне письмо?
– Подожди, дай, дочитаю этого Жванецкого, неужто у нас боец из
Одессы служит?
Специальный агент Староконя, будто он самый обычный солдат,
сидел на кухне и чистил картошку.
– Очень смешно, Фахрутдинов, можно, я твоѐ письмо себе на
память оставлю? – Майор явно решил пренебречь режимом
конспирации и встретился со своим агентом на первой попавшейся
явке.
– Товарищ майор, ну вы же сами просили, всѐ, что в роте
происходит…
102
– Ага. А ты на чужие просьбы, я смотрю, сильно отзывчивый. У
меня ещѐ одна к тебе будет. Ты вот эту гору картошки – к шести утра
сделай, пожалуйста.
– А вдруг я не успею? – ничего не расстроился Фахрутдинов.
– Ничего страшного. Не успеешь сегодня – завтра повторим, так
что бери перо и пиши, пиши, Фахрутдинов, тонкой стружкой. Ты же у
нас писать любишь. И глазки из письма выковыривай…
– Есть выковыривать!
«Надо же, – подумал Фахрутдинов, – а у замполита есть чувство
юмора. Специфическое такое, но ведь есть!»
Когда командир чего-то тянет – это не к добру. Шматко уже
хорошие десять минут сидел в кабинете у Зубова, а тот всѐ читал
какую-то бумагу, будто важнее еѐ и нет на свете ничего.
– Ну, как дела в роте, Шматко? – наконец заговорил майор.
– Отлично, товарищ майор. По всем показателям.
– Это хорошо. Значит, перед человеком не стыдно будет.
Стыдно Шматко было только изредка перед собой. Почему ему
могло быть стыдно перед кем-то, Шматко не догонял.
– Перед каким человеком стыдно не будет?
– Из штаба округа приказ пришѐл, – Зубов подвинул Шматко столь
тщательно изучаемый им документ, – нового ротного к вам назначают.
– Как нового? Зачем? Это что, вместо меня, что ли? – Мысль о
карьере, резко повернувшей вниз, доходила до лейтенанта поэтапно.
Всѐ когда-нибудь заканчивается. И хорошее, и плохое. Десять
дней отпуска, казавшиеся в части сроком безразмерным, скукожились, и
теперь казалось, что и было-то их всего от силы три. От отпуска
осталась только дорога назад, в страну, где масло только порциями, а
одежда – только из шерсти и хлопка.
Чемодан Вакутагина, бывший и так далеко не пустым, теперь
принимал груз, который должен был сделать его и вовсе неподъѐмным.
103
– Здесь вот сало, колбаска, это сверху будет, – по неизвестно
откуда взявшейся традиции, мама Кузи считала своим долгом подробно
рассказать сыну, где что лежит, будто этим продуктам предстояло
прожить не один день после прибытия в часть, а как минимум год. –
Банки я на дно кладу, – продолжала мама, – вот тут грибочки, варенье,
мѐд…
– Я бы мѐд не давал, – не мог не вставить с ехидцей дед, – чтоб
служба мѐдом не казалась…
По какой-то странной причине Кузьма в последние дни перед
возвращением в часть никак не мог отвязаться от чувства, что дед его, и
всѐ же не совсем. Что-то неуловимое делало его иногда так похожим на
лейтенанта Шматко, что Соколов даже на секунду представил вариант,
при котором он и Шматко – родственники по дедовской линии. От такой
перспективы дух захватывало, в смысле, хотелось придушить
кого-нибудь.
Между тем дед выудил откуда-то бутылку самогона и, радостно
улыбаясь, явно собирался сделать еѐ пустой не без помощи Кузи.
– Специально на отъезд держал – первачок, давай, Кузьма!
– Дед, опять? – пьяные проводы в расклады мамы Кузьмы не
входили. – Сколько можно? Отстань ты от человека, Кузе надо в часть
нормально добраться…
– А чего там добираться, – сделал заведомо нереальную попытку
дед, – сел на поезд, и по рельсам, с фарватера не собьѐшься…
– Дед, в самом деле, не надо – я твои первачки знаю, можно и
поезд перепутать – оставь на дембель…
– Можно и на дембель. – Нехотя, с многочисленными вздохами и
стенаниями,
бутылка
была
спрятана.
–
Только
продукт
скоропортящийся, – подвѐл черту дед.
– Вот тут, в пакете, варежки, шарфик и носочки тѐплые. – Мама
явно собирала Соколова на ещѐ один срок службы…
– Мама, это лишнее, понимаешь, мне это всѐ равно носить не
дадут!
104
– Почему это – не дадут? – Острое желание поехать в часть
вместе с сыном и проследить, чтобы ни одна сволочь не смогла
помешать Кузе носить варежки, носочки и шарфик, посетило
солдатскую маму.
– Потому как это – неуставная форма одежды, – вмешался дед, –
ты погодь, я щас, – прошло времени достаточно для того, чтобы Кузьма
подумал, не решил ли дед втихую пропустить по рюмашке, когда дед
появился снова. В руках он держал уставную форму одежды. Правда,
устав этот был написан лет шестьдесят назад, причѐм на немецком
языке. Дед принѐс китель немецкого офицера СС.
– Во, Кузьма, это тебе от меня – трофейный!
С улицы донѐсся автомобильный сигнал, семейство Соколова
присело на дорожку.
