От данного обращения солдат избавляется примерно в тот же
момент, когда из организма выходят последние мамины пирожки.
Лечится это просто: каждый раз, услышав слово «можно», тот, к кому
оно обращено, отвечает с неизбежностью следования караульному
уставу: «Можно Машку за ляжку». Обычно с десятого раза человеку
надоедает мифическая девка с разрешѐнными к хватанию нижними
конечностями, и он начинает несколько иначе формулировать вопросы.
– Что ты сказал? – Шматко поставил первую галочку в истории
болезни Фахрутдинова.
– Ну, мне сказали, что вы звали…
– Да, вызывал! Проходи, Фахрутдинов, садись… Ну, рассказывай.
– Что рассказывать?.
– Чѐ-то ты вроде как похудел, что ли? Лицо как-то изменилось…
Ну, давай-давай – что случилось?
– Да ничего не случилось – всѐ нормально…
– Нормально?! А чего жрать перестал?
– Ну, это – не хочется как-то…
Удивительным образом сидящий напротив Ильхама лейтенант
радовался каждому ответу. Будто набросав заранее список и вопросов, и
ответов, он теперь получал по порции восторга каждый раз, когда
Фахрутдинов отвечал именно так, как он это предполагал ещѐ до начала
разговора.
– Значит, аппетита нет! Ясно, а как спишь?
– Плохо, товарищ лейтенант…
250
– Так-так-так…
Шматко прямо сам себя зауважал за собственную догадливость.
Всѐ-таки человек если талантлив, то во всѐм. По крайней мере, если
этот человек – Шматко.
– Слушай, а у тебя на гражданке есть кто-нибудь, кто тебя не
любит?!
– Ну, есть одна…
– Одна? Баба, что ли?.
– Жена, – Ильхам вовремя осѐкся. – Ну, почти жена, не успели
расписаться – собирались только…
– Ясно! Как думаешь, – она тебе может зла желать?.
– Я думаю, что она только этим и занимается! – признался
Ильхам.
– Теперь мне всѐ понятно! – сообщил совершенно обалдевшему
Ильхаму Шматко.
– Что понятно? – попытался тоже что-то понять Ильхам.
– ВСЁ! Свободен, Фахрутдинов! – делиться своими догадками с
рядовым не входило в планы Шматко.
Вообще делиться планами или догадками – признак дурного тона,
примерно так думал Кудашов, входя в казарму.
– Дежурный!
– Слушаю, товарищ капитан! – подбегая, Соколов знал, что
предстоит какая-то гадость, но действительность превзошла его
ожидания.
– Вскрывай оружейку. Выдавай автоматы.
– А что случилось? – не по-военному поинтересовался ефрейтор.
– Строевая случилась. С оружием.
– Так у нас по плану тактические занятия, – пролепетал Соколов.
251
– У вас тактические, а у меня – строевая. – Кудашов удивился,
почему это он вообще пытается оправдываться перед ефрейтором,
может, он заболел?
– Товарищ капитан, так строевая вчера была! – Соколов не
сдавался.
– И сегодня будет, и завтра – пока не научитесь! Через десять
минут все должны быть на плацу!
Фахрутдинова надо было прятать. Опять. Худшее место, где
можно спрятать Ильхама, находилось на плацу под присмотром
Кудашова и в компании с автоматом. Как Ильхам будет выполнять
строевые команды, можно было только догадываться, в смысле – очень
плохо или просто – жуть какая.
Решение проблемы стояло на тумбочке, и звали его Лавров.
– Лавров, слушай сюда. Тебе плохо, – дал установку Соколов.
– В смысле? – установка давалась плохо, в силу недостаточного
срока службы солдата.
– В смысле здоровья.
– Почему? – не сдавался дневальный.
– По кочану. Запомни: тебя тошнит, кружится голова, ноги не
держат. Понял?
– Никак нет.
Кудашову установки тоже давались плохо. Выйдя из канцелярии,
он обнаружил, что оружейка до сих пор не распечатана.
– Соколов! Я не понял. Ты что, по-русски не понимаешь?
– Товарищ капитан, тут дневальному плохо.
– И что у нас за болезнь? «Закосит»? – Кудашов внимательно
посмотрел на Лаврова.
– Никак нет. Тошнит чего-то, голова ещѐ кружится… Ноги…
– Тоже кружатся?
252
– Не держат… – Кажется, установка Соколова вошла во
взаимодействие с организмом Лаврова: рядовой побледнел и, кажется,
даже начал несколько покачиваться…
– А мочевой пузырь держит?
– Товарищ капитан, он недавно туалет убирал, – вступился за
Лаврова Соколов, – наверное, хлорки надышался, разрешите, я его
заменю…
Лавров, вдохновлѐнный сменой с поста дневального,
окончательно вошѐл в роль – имитируя слабость, он прислонился к
стенке. Зрелище получилось жалобным, даже Кудашова пробило.
– Ладно, давай меняй… Только сначала оружие выдай!
– Есть, товарищ капитан! Внимание, рота! Форма одежды номер
четыре! Получаем оружие!
Есть не так много видов работы, которые, будучи простыми до…
очень простыми, всѐ же из века в век находят миллионы индивидуумов,
которые не в состоянии постигнуть всю гениальность этой красоты.
Фахрутдинов склонился над ведром. Брезгливо, двумя пальцами
держа тряпку, он с интересом наблюдал, как с неѐ стекает вода.
– Кажись, пронесло. Выкрутились, – зашѐл в туалет Соколов. –
Брат твой по строевой лучшим считается. Тебя бы на первой секунде
вычислили. Да ещѐ с автоматом… Слушай, ты долго так стоять
