— Не открывай. — Протянул Лопарь, словно бы услышав где-то на пределе сознания эти слова, но, все еще находясь за рубежом, смог пробиться к ним в Хижину, предостеречь. — За дверью смерть. За дверью… там…смерть. Не открывай.
— Прошу, прошу, прошу. Спасите меня. Прошу, прошу. — Зачастили горячим шепотом снаружи.
— Кто там! — Крикнул Леха. Так всегда было с ним — недостаток лет мешал все взвесить, понять возможные последствия тех поступков, что он второпях прожить жизнь, совершал. Да и поговорка у него была смешная — «Умереть молодым и быть красивым трупом». Вот откуда же в его дурной башке такое бралось?
— Это я. — Отозвался молодой мужской голос за дверью. — И я. — Уже женский. — И я, и я, и я. — Детские звонкие голоса колокольчиками зазвенели снаружи. — Впусти нас. — Хором отозвались.
— Кто вы? Кто это я? — Продолжал реагировать Леха. Казалось, что он не мог просто подождать, перетерпеть эту ночь, и где это надо было — пройти мимо! Нет, Леха был не такой! Ему нужна была проявляемая эмпатия. Он просто хотел всем помочь, всех спасти.
— Дурень, ты Леша! — Воскликнул Ерофей. — Ты чё лезешь? Там, — старик мотанул плечом в сторону двери, — наша погибель! Ты же знаешь все эти истории! Ты всех их слышал! Знаешь о дальнем кордоне, и о том, что ни в коем разе нельзя открывать ночью дверь! — Леха утвердительно кивнул. — Так какого ты тогда лешего с ними цацки водишь! Они тебе зубы заговаривают! Ты меня….
— Леша. Лёшенька. Это я, Аленка, сестренка твоя. — Певучий девичий голос отозвался за стенами.
— Как Аленка? — Ошарашено заморгал глазами Леша. — Тебе же…. Тебе… было четыре года. — Он посмотрел на остальных, но те, перепуганные, замороженными стояли статуями, не отзывались на Лехины призывы. — Нет, не может быть. Не может быть. — Он шагнул навстречу светлому дереву входной двери, которая, словно по команде, стала покрываться черной плесенью, а свет вокруг них, испускаемый четырьмя керосиновыми переносными фонарями, будто-то ощущая на себе давление извне, стал колебаться, отступать поглощаемый тьмой.
— Не открывай, не открывай. — Простонал находящийся в бреду Лопарь. — … per voluntatem tuam tolle animam meam turbatam…
— Прошу Леша! Прошу тебя, спаси меня. — Заплакала за дверью Аленка.
На белой двери, раскручивалась черная воронка плесени, разъедавшаяполотно. А в ее утробе, искрились отрыжками молнии, призывая человека к жертве. К самостоятельному выбору.
— Аленка! Аленка! Вот же мамка обрадуется! — Леша осовевшими глазами уставился в жерло воронки и загипнотизировано смотрел вовнутрь. А потом, словно до этого он удерживаемый ослабевающими нитями света, которые, как им показалось, с треском оборвались, освобождая парня от тяжести этого мира, провалился вперед, дотянулся рукой до дверной ручки. Дотронулся.
И тут мир остановился, заморозился, словно ожидая резкого изменения, поворота. Лешка, дотронувшийся до ручки, Лопарь, лопочущий на незнакомом языке заклинания, Ерофей, предостерегающий и двое пьянчуг, от которых давно искали способ избавиться, да все хотели поступить по совести. Но в итоге, переболев всему муками и решив, что эти двое или их дети, решились. А затем, мир, как-будто отмерев и отпустив события на откуп людям, закрутился событиями. Дверь, словно проламываемая изнутри, схлопнулась сама в себя, утягивая за собой Леху, не оставляя людям ничего для памяти о нем. И все.
Свет от переносных фонарей снова потек ровно, освещая всю комнату и четверых людей. Лопыря, еще не пришедшего в себя, старика Ерофея и этих двоих, которые вряд ли поняли, что произошло. А после снова, вроде не случилось ничего, простонали за дверью, приблизились к ней. Заговорили.
— Ерофей! Открой, пожалуйста, дверь, мне очень тяжело держать! — Голос за стеной был женский и каким-то домашним. Вроде женщина наготовила и теперь стояла с кастрюлей. Ждала, когда ее впустят. Не просто ждала, она понимала это как само собой разумеющееся.
— Пшла вон, сука! Ведьма! — Заорал на дверь Ерофей. — Тварь пустынная! А то я не знаю, что ты, кто ты! Да что б ты горела в аду, Аглая!
— Я приду за вами и вашими детьми! — Зашипела Пришедшая за дверью. — Ты слышишь, Ерофей! Если ты не выйдешь, я приду за вашими детьми! И ты знаешь, что будет? Ерофей, мне не нужно слышать твой голос, я знаю, что ты все еще внутри, знаю, что слышишь меня. Ерофей, я буду жрать ваших детей. А остальные станут слушать, как хрустят их кости на моих зубах! Ерофей, ты знаешь, что так будет! Знаешь, что старейшины послали всех вас сюда ради жертвы. Меня накормить, чтобы я их там, в бункере, где они как черви копошатся, оставила, не погубила!. Ерофей! Слышишь? Выходи! Или ты, или дети. Внуки твои. У тебя есть внуки, хоть и не от твоей крови, но ты их считаешь своими. Ерофей, слышишь меня! Я с них начну, с внуков твоих!