Он хотел бежать, отвернуться, исчезнуть, но его проклятый инстинкт не позволял – тот самый, что всегда тянул его обратно в бой, даже если он означал его окончательный конец.
Он был приговорён.
Офис Ани Ковач в ЦРУ утонул в глубокой ночи, только мерцающие экраны освещали её растрёпанные волосы. Очки сползли на кончик носа. Она лихорадочно перепроверяла данные. Строки кода, графики и таблицы – всё это подтверждало её подозрения, шаг за шагом размывая её прежние убеждения.
Она искала последнюю зацепку, ту, которая либо докажет её правоту, либо уничтожит её карьеру.
— Протокол «Омега-7»… — голос Ани ускорился, став почти бездыханным, её пальцы стучали по клавиатуре, отбивая сложный, лихорадочный ритм. — Подтвердите модификации. Сравните с исходными данными… до. До двадцати ноль-ноль по Гринвичу. Мне нужно абсолютное подтверждение. Это… это критично.
Спокойный, синтетический голос системы ответил.
— Протокол «Омега-7», анализ модификаций. Обнаружено расхождение. Исходные данные… были изменены. Время модификации: двадцать двенадцать по Гринвичу. Пользователь: Новак, Марк. Уровень доступа: Высший.
Аня замерла. Глаза расширились. Она уставилась на экран, словно пытаясь силой мысли изменить увиденное.
— Нет, — её голос упал до шёпота, в котором сквозило чистое неверие, граничащее с ужасом. — Нет, это… это не может быть. Он… он не мог…
Она резко хлопнула ладонью по столу. Очки слетели, брякнув о пластик.
— Это… это же… это фальсификация!
Система равнодушно осведомилась.
— Агент Ковач? Подтвердите запрос на…
Аня не слушала, игнорировала, бормоча себе под нос. Дрожащими пальцами она провела по экрану, словно пытаясь стереть увиденное.
— Он… он скрыл это. Он. Он знал, — её голос начал нарастать, прерываясь гневными всхлипами. — Он ЗНАЛ! Он лгал! Всё это время! — Она сорвала с себя очки и швырнула их на стол, сильно трёт виски, словно пытаясь выдавить нарастающую головную боль. — Он… он предал… нас всех.
Мир, построенный на логике, на данных, на непоколебимой вере в ЦРУ как оплот правды, рассыпался в прах. Её амбиции и желание признания теперь бились в противоречии с глубоко укоренившимся чувством справедливости. Дилемма разрывала её изнутри: лояльность системе, которая только что предала её, или преданность истине, которая разрушит её карьеру, а возможно, и её жизнь.
Воздух во временном серверном центре ЧВК, в заброшенном цеху Клайпеды, был тяжёлым, пахло озоном и застарелой пылью. Ряды мерцающих серверов гудели низко, и этот монотонный фон лишь усиливал нервозность Андрея Волкова.
Его руки дрожали, пока он вводил последние команды. Он постоянно грыз ногти, а глаза бегали по сторонам, ища подтверждения, что его никто не видит.
Рядом стоял массивный, молчаливый оперативник ЧВК, его взгляд был прикован к Андрею.
Правая рука Андрея под столом, скрытая от глаз оперативника, нервно теребила старый, потёртый кулон на цепочке — крошечный, искусно сделанный компас. Младшая сестра, студентка-журналистка, подарила ему его много лет назад. «Чтобы ты всегда находил свой путь, – сказала она тогда, – даже когда казалось, что всё потеряно».
Сейчас, пока он пытался саботировать операцию, Андрей мысленно возвращался к ней, к её идеализму, к её бесстрашию. Он думал о ней, о её безопасности, о том, что она должна быть жива. Именно эта мысль, как невидимая нить, тянула его сквозь опасный танец между подчинением и саботажем. Его личная, иррациональная надежда пульсировала здесь, в самом сердце вражеской операции.
Он пытался вставить в код баг, который должен был вызвать сбой, а не катастрофу. Он почти закончил.
И тут он заметил на одном из мониторов незначительную, но критическую деталь — изменение в параметрах системы. Оно было сделано не им, а кем-то другим из ЧВК. Это изменение полностью обесценивало его попытку саботажа, превращая его «сбой» в часть основного плана по контролируемому коллапсу, который они планировали с самого начала.
Желудок Андрея скрутило тугим узлом. Его отчаянная попытка минимизировать ущерб была предвидена и использована против него, делая его невольным пособником в ещё более коварном замысле. Он был лишь пешкой, и его действия, направленные на спасение, теперь могли привести к ещё большей катастрофе.
Оперативник рядом едва заметно ухмыльнулся, словно знал о его «попытках».
Горький привкус мазута, растворенного в соленом ветре, обволок легкие, осел на языке и царапнул слизистую. Джек вдохнул глубоко и болезненно. Его тело ныло, каждая клеточка отзывалась болью, от макушки до кончиков пальцев на стертых ногах. Хроническая боль, его неизменный спутник, сегодня особенно настойчиво пульсировала в пояснице, отзываясь тупым, проникающим жаром.