— Дэвис! — рявкнул он в телефон, его голос был низким, но дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Что… что, чёрт возьми, вам нужно?!
— Что мне нужно?! — голос сенатора грохотал из динамика. — Мне нужны, Новак, объяснения! По поводу этого… этого энергетического кризиса! И вашей, вашей, чёрт возьми, некомпетентности! Мне… мне уже звонили из Брюсселя! Мы… мы будем инициировать публичное расследование, Марк! Публичное!
Сенатор угрожал не просто его карьере, это была угроза всей его системе контроля, всей его тщательно выстроенной вселенной.
Новак с грохотом швырнул телефонную трубку на стол и замер, его лицо перекосило. Это была не просто ярость, а чистый, животный, неприкрытый страх загнанного в угол зверя.
Он глубоко, прерывисто вздохнул и нажал кнопку внутренней связи.
— Ковач! Ко мне. Немедленно.
Через мгновение Аня вошла в кабинет с непроницаемым лицом. Она стояла прямо, ожидая.
— Ковач! — голос Новака был низким, почти гортанным, но дрожал от ярости, которую он едва сдерживал. — Что… что там происходит?! Эти… эти доклады… они… они не сходятся! Почему… почему Бауэр… он до сих пор… до сих пор на свободе?!
Аня оставалась спокойной, но в её глазах промелькнуло что-то, она почувствовала его панику.
— Сэр, мы… мы работаем над этим. Данные… они очень противоречивы. Есть… есть признаки, что ЧВК… они… они действуют не по плану.
Новак резко перебил её, почти крича, его голос сорвался:
— ЧВК?! К чёрту ЧВК! Мне… мне нужен Бауэр! Сейчас! Вы… вы понимаете?! Он… он должен быть остановлен! Любой. Ценой. Ковач! Я… я даю вам прямой приказ! Остановите. Его. Любой. Ценой!
Его правая рука, словно по собственной воле, начала яростно полировать пряжку ремня. Скрежет металла был почти неслышен, но навязчив. Он тёр её с такой силой, будто пытался стереть с неё невидимую грязь.
В его глазах, помимо ярости, читался этот животный страх. Он, человек, который всегда жертвовал пешками ради ферзя, теперь сам был загнан в угол, и его приказ “любой ценой” был не прагматичным решением, а отчаянной попыткой спасти собственную шкуру. Это противоречило всему, во что он себя убедил, а его иррациональное полирование пряжки стало ещё более интенсивным, почти компульсивным.
Аня Ковач просто кивнула.
— Поняла, сэр.
Она отвернулась, её спина оставалась напряжённой и неподвижной, но внутри неё бушевали противоречия. Она видела, что Новак рушится, что его приказы теперь продиктованы паникой, а не расчётом, и она понимала: её моральный выбор только что стал ещё тяжелее.
Воздух в туннелях был плотным и тяжелым. Каждый вдох отзывался жгучей болью, словно раскаленные угли тлели под ребрами Джека, а в воздухе стоял запах металла, гнили и сырости.
Он слышал их — шаги и глухие голоса, разносившиеся эхом от стен. Две стороны стягивались, загоняя его в тупик.
Его тело ныло, каждая мышца сводилась судорогой, требуя остановиться, просто упасть. Анальгетики давно перестали работать, но в его голове царила хищная, инстинктивная ясность.
Не логика, а выживание.
Он знал это, он умел это.
Инстинкт.
Джек прижался к холодной, липкой стене. Тонкие нити паутины касались лица, капал конденсат. Он почувствовал, как шершавый, ржавый металл трубы, к которой он приник, царапает ладонь, оставляя красноватые следы и мелкие порезы.
Запах старой ржавчины и новой крови. В ноздрях жгло.
Мимолетное, почти тошнотворное ощущение: все битвы, все раны.
Он ненавидел это всем своим существом, но в этой грязной, вонючей темноте, когда тело кричало от боли, а инстинкты брали верх, Джек почувствовал мгновенное, почти пугающее облегчение.
Он был живым, настоящим.
Не призраком. Темное, краткое удовольствие, которое он тут же подавил.
Первый оперативник ЧВК появился из-за поворота, его силуэт мерцал в свете тактического фонаря. Джек ждал.
Мгновение.
Удар.
Металлическая труба, сорванная со стены, обрушилась на голову противника. Глухой, костяной стук, и мужчина рухнул без звука.
Второй появился почти сразу за первым. Джек рванул вперёд, беззвучный и стремительный, затягивая оперативника в темноту. Удушающий приём, короткий хрип, и тело обмякло.
Два. Оставалось ещё двое, может, трое. Джек слышал их шаги и обрывки переговоров. Они не ждали отпора, думали, что он сломлен.
Он и был сломлен, но не до конца.
Один из них что-то крикнул по-русски. Джек услышал щелчок затвора автомата. Здесь, в этих трубах, перестрелка — это самоубийство.
Он должен был действовать быстро.
Его движения были экономными и жестокими. Низкие потолки, скользкий пол, ржавые переплетения труб. Джек прыгнул: колено в солнечное сплетение, кряхтение, кулак в лицо, хруст.
Второй оперативник был крупнее. Он схватил Джека за руку, прижимая к стене. Джек ударил его головой один раз, второй, почувствовав, как его собственный затылок болезненно ударился о бетон с каждым ударом.
Грязь на полу. Он поскользнулся, откатился, увернулся от удара.
Тело горело, суставы ныли, но он продолжал. Локоть в челюсть, короткий, отрывистый выдох, и оперативник рухнул, тяжело ударившись о трубу.