Несколько ржавых пистолетов, пара обрезков, один старый АК, перемотанный изолентой, и куча неуклюжих самодельных взрывных устройств, пахнущих серой и чем-то ещё, очень дешёвым.
Никакого серьёзного электронного оборудования, ничего, что указывало бы на крупную операцию масштаба Клайпеды.
Ярость закипала в нём, медленная и холодная, не столько на этих жалких бандитов, сколько на себя — за то, что повёлся, потерял драгоценные часы, преследуя эту дешёвую приманку.
Он чувствовал себя обманутым и использованным. Его паранойя, годами точившая его изнутри, усилилась, но теперь она была направлена не только на ЦРУ, а на тех, кто так ловко и хладнокровно манипулировал им.
Он думал, что видит всю игру, что понимает её правила, но оказался пешкой в чужой, куда более безжалостной игре.
— Суки, — прошептал Джек. Голос был низким, почти неслышным. — Суки.
Его рука непроизвольно потянулась к больному плечу и сжала его. Боль была его неизменным спутником.
Джек не останавливался, нельзя было, времени всегда было в обрез. Он начал быстро осматривать помещение, его взгляд скользил по беспорядку. Он искал что-то, что не вписывалось в этот деревенский бардак.
Куча старых шин, перевёрнутый стол, покрытый пятнами от пива, разбитое радио.
Ничего.
Он двинулся к дальнему углу, туда, где лежал тот, третий, кого он обезвредил, под грудой грязных тряпок, рядом со старым, пожелтевшим плакатом с полуголой женщиной. Там валялся небольшой предмет.
Джек присел. Его пальцы, привыкшие к оружию, осторожно раздвинули тряпьё. Оно лежало там.
Небольшое, размером с ладонь, чёрное, гладкое устройство из матового пластика. Явно высокотехнологичное, одноразовое, с крошечным, сейчас не горящим светодиодом. Джек взял его. Лёгкое, но ощущалось солидно. Идеально чистое, без отпечатков, словно его только что оставили или уронили в спешке.
Его взгляд метнулся к примитивному арсеналу «экстремистов», к ржавым стволам, к грязным бутылкам, и обратно, к этому крошечному, совершенному предмету.
Это не их.
Джек глубоко и прерывисто выдохнул, пот проступил на его висках.
— Чёрт… — снова прошептал он. — Это не их. Это… это слишком чисто. Слишком… — его взгляд метался по примитивному арсеналу, затем возвращался к устройству, — …слишком
Голос стал тихим, почти рычащим, слова выходили с трудом.
— Суки. Я… я потерял время.
Он сжал устройство в руке, пальцы дрожали от ярости и усталости, что въелась в каждую его кость.
— Мне… мне нужно знать. Кто. Кто это сделал.
Джек понимал: его время было потрачено впустую, его ловко одурачили, и настоящая угроза была куда более коварна и опасна. Его цель усложнилась. Теперь он должен был не только остановить их, но и понять, кто именно его подставил и зачем.
Может быть, это устройство, этот маленький, безмолвный кусок пластика, было ключом или хотя бы нитью, ведущей к разгадке. Он сунул его во внутренний карман куртки, ближе к телу, словно оно могло согреть его или сжечь.
Серый фургон ЦРУ остановился на разбитой просёлочной дороге. Двери распахнулись, и Аня Ковач, в тактическом жилете, с планшетом в руке, вышла первой. За ней – её команда.
Запах пороха, смешанный с запахом застарелой мочи и дешёвого алкоголя, обрушился на них, как только они приблизились к сараю. Ковач на мгновение скривилась. Это место пахло… убого. Отвратительно.
Внутри царил хаос: опрокинутая мебель, разбросанные предметы, но ни одного трупа. Только связанные, беспомощные мужчины, один из которых стонал, а другой пытался выплюнуть кляп.
— Протокол, — голос Ковач был ровным, но в нём чувствовалась лёгкая тревога. — Обыскать всё. Ничего не трогать, только зафиксировать.
Она не просто смотрела, она
Ковач осмотрела ржавое оружие и неуклюжие самодельные бомбы. Она слушала растерянные, бессвязные показания «экстремистов», которые через слюнявые кляпы умудрялись бормотать что-то о «большом человеке», который «дал им деньги» и сказал «ждать». Это было подтверждением: они были лишь приманкой.
М-м.
Её взгляд упал на стену заброшенного склада, где среди выцветших граффити висела старая, пожелтевшая фотография.
Аня подошла. На ней была изображена молодая, улыбающаяся женщина с букетом полевых цветов в руках, её светлые, словно пшеница, волосы были распущены, а лицо — чистым и невинным.
Фотография выглядела совершенно неуместной в этом грязном, жестоком месте.
Ковач, чьи эмоции редко прорывались наружу, замерла на мгновение. Её взгляд на долю секунды потерял обычную остроту, став мягче. Едва заметно.
Она взяла фотографию и задумчиво рассматривала её. На её лице появилось выражение, которое она обычно скрывала — смесь меланхолии и сожаления, словно в этой фотографии она увидела отголоски давно потерянного: невинности, простоты, личного счастья.
Она положила фотографию в карман своего тактического жилета, не объясняя зачем.