Её уверенность в «профиле Бауэра» и в приказах Новака дала трещину. Джек не «организовывал» этих людей, он «зачищал» их, что противоречило официальной версии Новака о «террористе Бауэре».
Она начала подозревать, что её используют и что ей лгут.
Лояльность системе вступила в конфликт с её жаждой правды и логики.
— Это… это не сходится, — голос Ковач был тихим, почти неслышным, но в нём звучала решимость. — Ничего не сходится. Новак… он что-то скрывает. Это… это не тот Бауэр, которого я изучала.
Она поправила очки, её взгляд стал напряжённым, холодным и пронзительным. Её мозг перестроился, чтобы искать не подтверждения, а несоответствия.
Сырость въелась под кожу — не просто прохлада, а вязкий, тяжёлый холод от гнилой древесины и чего-то кислого, пропитавшего воздух. Джек сидел на полу, привалившись к шершавой стене заброшенного сарая, и каждый его мускул непрерывно и глухо ныл. Тупая, старая боль прорастала из костей, а ментальная, та, что была глубже, отзывалась в каждой клеточке.
Он только что выбрался из этого чёртова пустого гнезда – убежища экстремистов.
Его использовали, подставили, заставили бегать по ложному следу, как зверя, пока настоящие игроки делали своё грязное дело. Внутри клокотала ярость, такая же вязкая, как этот воздух, смешиваясь с глубокой, изматывающей усталостью. Он чувствовал себя загнанным, пойманным в ловушку, где каждый выход — лишь новый капкан. Но он не мог просто лечь и сдаться.
Джек достал старый, едва работающий телефон. Металлический корпус был холодным и липким. Пальцы дрожали от напряжения, когда он набирал номер Хлои. Сигнал рвался, дрожал и трещал, и раздражение закипало с каждой секундой.
— Хлоя, — голос Джека был хриплым, низким, почти неслышным шепотом. — Это… это ложный след. Они… они были приманкой. Меня… меня использовали.
Голос Хлои, искажённый помехами, пробивался сквозь треск. Он был быстрым, нервным, но Джек уловил в нём проблеск облегчения или что-то похожее на это.
— Я… я знаю, Джек. Я… я это вижу. Данные… — резкий треск на линии, — …не сходятся. Это… это не их уровень. Я… я обошла… — помехи усилились, слова Хлои начали пропадать, исчезая в шипении.
Джек резко подался вперёд, гнев закипал, его голос стал ещё ниже, гортанным, словно он говорил из самой глотки.
— Нет, не сходятся! Это… это грёбаный цирк! Меня… меня подставили! — его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Скажи мне, что… что это значит?! Кто… кто за этим стоит?!
Голос Хлои стал выше, в нём слышалась тревога, но и странная, навязчивая решимость. Она говорила быстро, словно торопилась.
— Это… это больше, чем саботаж, Джек. Гораздо больше, — очередной треск, похожий на выстрел. — Они… они не просто… хотят… разрушить… они… хотят… — ещё один резкий, финальный скрежет, и связь оборвалась.
Телефон затих, тяжёлым, безжизненным грузом лежа в руке.
Джек попытался крикнуть в трубку, но голос лишь хрипел, теряясь в сырой, удушающей тишине сарая.
— Хлоя! Чёрт! Говори! Что… что ты видишь?!
Он яростно ударил кулаком по грязной, шершавой стене. Боль пронзила костяшки, но он не почувствовал её, только привычную, тупую боль, что всегда была с ним. Он смотрел на экран телефона, на свои шрамированные, потрепанные руки.
Бросить всё. Исчезнуть. Позволить миру сгореть к чёртовой матери. Его тело требовало покоя, забвения, конца этой изнуряющей борьбы. Он чувствовал, как каждая мышца ноет от усталости, как пульсирует старая рана. Но слова Хлои, эти обрывки фраз – «контроль», «Европа», «первый шаг» – засели в его разуме, впились, как осколки. Он презирал систему, которая его сломала, предала и использовала, но что-то внутри, тот самый «остаточный риск», не позволял ему просто отступить. Он не мог стоять в стороне, когда видел, как мир, который он когда-то защищал, разрушает себя изнутри. Он считал себя сломленным и бесполезным, но его инстинкты, его болезненная воля к справедливости, всё ещё были живы, отзываясь в нём, как фантомная боль от ампутированной конечности.
Едкий, сырой запах гниющей соломы и заплесневелой древесины въедался в его лёгкие, смешиваясь с металлическим привкусом крови на языке – он, кажется, прикусил его в ярости. Джек чувствовал, как крошечные частицы грязи впивались в его кожу, словно он сам становился частью этого разложения, частью этой гнили. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать дурноту.
На мгновение он позволил себе просто
А потом открыл глаза, и мир снова требовал от него действий.