Она вспомнила старый, полузабытый протокол связи, тот, что они разработали ещё в CTU для самых экстремальных ситуаций — своего рода “мёртвый цифровой ящик”, сервер, о котором знали только Джек и она, спрятанный глубоко в сети, без явных привязок. Активация этого протокола требовала от неё отключения всех своих личных файерволов, что означало полную уязвимость.
Ей было плевать.
Пальцы, несмотря на нервную дрожь, почти сами собой начали вводить последние команды. Строки кода мелькали на экране, словно язык, который понимали только они с Джеком.
Вентилятор ноутбука взвыл, горячий воздух обдал её лицо. Напряжение ощущалось физически. Данные начали передаваться медленно, мучительно.
Индикатор прогресса полз вперёд: один процент, два, три, десять.
Взгляд Хлои случайно упал на угол её ноутбука. Там, на потёртом пластике, был наклеен небольшой, мятый стикер — рисунок, сделанный её племянником, неуклюже нарисованный “супергерой” с большими очками и развевающейся накидкой.
В этот момент, сквозь всю усталость и цинизм, в глазах Хлои мелькнула неожиданная, почти детская нежность, а затем — горькая решимость. Она делала это не только для Джека, не только ради правды, но и для этого ребёнка, для будущего, в котором ещё мог быть какой-то шанс.
Индикатор дошёл до девяносто девяти процентов.
Экран моргнул, потемнел и выдал сообщение: “ДОСТУП ЗАБЛОКИРОВАН”.
Она успела. Едва-едва.
Хлоя закрыла ноутбук с тихим, почти ритуальным щелчком. Она сидела в тишине, окружённая стерильным, холодным пространством банка, которое теперь казалось угрожающим. Её доступ был заблокирован, она была одна.
Но она сделала всё, что могла.
Новак стоял посреди своего кабинета, его лицо налилось нездоровым багровым цветом. На столе перед ним лежали два телефона, оба звонили одновременно, наперебой. Голубой экран на стене за спиной мигал, показывая тревожные, красные индикаторы на карте Клайпеды.
Его план, его тщательно выстроенный план “тихого решения”, рушился.
Доклады сыпались обрывочным, противоречивым потоком, накладываясь друг на друга, как волны хаоса: “Диверсия продолжается!”, “Наши активы под угрозой!”, “Бауэр замечен в туннелях!”, “Сбой системы – неконтролируемые последствия!”. Всё это было не просто провалом, а обвалом, который грозил раскрыть причастность ЦРУ к сокрытию ЧВК, к их грязным играм. Его прагматизм, его готовность жертвовать, его убеждённость в своей правоте – всё это оборачивалось против него.
Один из телефонов на столе завибрировал — звонок от сенатора Дэвиса. Новак, обычно невозмутимый, холодный и расчётливый, впервые ощутил, как привычная маска сползает с лица. Он схватил трубку.
— Дэвис! — рявкнул он в телефон, его голос был низким, но дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Что… что, чёрт возьми, вам нужно?!
— Что мне нужно?! — голос сенатора грохотал из динамика. — Мне нужны, Новак, объяснения! По поводу этого… этого энергетического кризиса! И вашей, вашей, чёрт возьми, некомпетентности! Мне… мне уже звонили из Брюсселя! Мы… мы будем инициировать публичное расследование, Марк! Публичное!
Сенатор угрожал не просто его карьере, это была угроза всей его системе контроля, всей его тщательно выстроенной вселенной.
Новак с грохотом швырнул телефонную трубку на стол и замер, его лицо перекосило. Это была не просто ярость, а чистый, животный, неприкрытый страх загнанного в угол зверя.
Он глубоко, прерывисто вздохнул и нажал кнопку внутренней связи.
— Ковач! Ко мне. Немедленно.
Через мгновение Аня вошла в кабинет с непроницаемым лицом. Она стояла прямо, ожидая.
— Ковач! — голос Новака был низким, почти гортанным, но дрожал от яроosti, которую он едва сдерживал. — Что… что там происходит?! Эти… эти доклады… они… они не сходятся! Почему… почему Бауэр… он до сих пор… до сих пор на свободе?!
Аня оставалась спокойной, но в её глазах промелькнуло что-то, она почувствовала его панику.
— Сэр, мы… мы работаем над этим. Данные… они очень противоречивы. Есть… есть признаки, что ЧВК… они… они действуют не по плану.
Новак резко перебил её, почти крича, его голос сорвался:
— ЧВК?! К чёрту ЧВК! Мне… мне нужен Бауэр! Сейчас! Вы… вы понимаете?! Он… он должен быть остановлен! Любой. Ценой. Ковач! Я… я даю вам прямой приказ! Остановите. Его. Любой. Ценой!
Его правая рука, словно по собственной воле, начала яростно полировать пряжку ремня. Скрежет металла был почти неслышен, но навязчив. Он тёр её с такой силой, будто пытался стереть с неё невидимую грязь.
В его глазах, помимо ярости, читался этот животный страх. Он, человек, который всегда жертвовал пешками ради ферзя, теперь сам был загнан в угол, и его приказ “любой ценой” был не прагматичным решением, а отчаянной попыткой спасти собственную шкуру. Это противоречило всему, во что он себя убедил, а его иррациональное полирование пряжки стало ещё более интенсивным, почти компульсивным.
Аня Ковач просто кивнула.
— Поняла, сэр.