Первым и единственным художественным произведением Черчилля стал роман «Саврола: рассказ о революции в Лаурании», вышедший в свет в 1899 году. Работая в непривычном для себя жанре, молодой автор попытался обобщить свои взгляды. «В уста героя вложена вся моя философия», – признавался он своей матери леди Рандольф. Одной из тем, поднятых им на страницах этой небольшой книги, стали размышления о возможном падении империи. Саврола предсказывает, что наступит день, когда начнется «деградация», когда «будет утрачено присущее нам превосходство», когда «согласно закону природы, другие расы будут двигаться вперед, чтобы вытеснить нас». Черчилль продолжит свои рассуждения о падении империи в отчетах для
Пройдет всего несколько лет после написания этих строк, и Черчиллю представится возможность самому сказать слово в развитии британских технологий. Правда, в основном они касались военной сферы. Так, молодой политик продолжил модернизацию ВМФ, начатую адмиралом флота Джоном Фишером, и активно продвигал переход судов с угля на нефть, а также стоял у истоков строительства нового класса линкоров – супердредноутов. Находясь под влиянием научно-технических фантазий Герберта Уэллса, Черчилль решил найти применение авиации в военно-морской сфере, а также активно подключился к созданию нового вида сухопутных бронированных машин на гусеничном ходу, ставших впоследствии известными как танки.
Затем начался военный пожар, разгоревшийся в Первую мировую войну, в огне которого исчезли миллионы людей. Размышляя над причинами произошедших ужасов и потерь, Черчилль – недавний инноватор – выделил в качестве виновников технологии и науку, которые «раскрыли свои сокровища и свои тайны в ответ на отчаянные требования людей и дали им в руки орудия и аппараты, имевшие почти решающее действие», они «создали орудия, грозящие безопасности и даже жизни целых городов и населению целых стран, орудия, действию которых не могли помешать никакие границы, никакие флоты и армии». Эти строки из «Мирового кризиса» знаменуют собой переломный момент в биографии нашего героя. Они были написаны в период крушения надежд на послевоенное устройство; в период, когда стало понятно, что прежний мир с его устоями и традициями, с его правилами и условностями, с его проблемами и недостатками, с его близостью и понятностью – рухнул. Катаклизмы, потрясшие человечество за последние пятнадцать лет, заставили Черчилля пересмотреть веру в прогресс. Из викторианского апологета прогресса и радикального реформатора он превратился в умеренного консерватора как в политической, так и социальной сферах. Он не стесняется, а, наоборот, открыто говорит об этом в своих статьях: «Разумеется, мой взгляд стал более консервативен. Когда я был молод, то полагал, что изменения – это хорошо. И чем их больше, тем лучше. Сейчас я придерживаюсь иного мнения»2.
В определенной степени на подобную переоценку ценностей повлиял возраст. Но дело было не только в личных факторах. Внимательно наблюдая за происходящими в мире изменениями, Черчилль пришел к выводу, что от прогресса ни его стране, ни гражданским свободам не стоит ждать ничего хорошего3. Поэтому, в то время как мир устремился вперед к новым технологическим и социальным прорывам, Черчилль начал ностальгировать о канувшей в Лету эпохе. Причем эпохе даже не Эдвардианской, на которую пришлось начало его политической карьеры и достижение первых громких успехов, – но эпохе Викторианской, в которой формировалось его миропонимание. Начало 1930-х годов стало как раз тем периодом, когда, не теряя интереса к будущему, Черчилль начал все больше осознавать свою близость с прошлым. Отсюда его защита немого кино перед звуковыми фильмами, отсюда его предпочтение карманных часов наручным аналогам, отсюда его любовь к старым, а порой и архаичным словам и названиям. Отсюда появление новой темы в его сочинениях – а так ли необходим человечеству стремительный, необузданный, всепоглощающий и во все проникающий научно-технический прогресс?
