действовать, тогда и своя боль казалась меньше.
Алеста поцеловала спящего Сьюлли, тихонько встала, надела хитон, заколола волосы
и прикрыла их черным шарфом, чтобы не выделяться в темноте. Для мальчика ей
выдавали любые лекарства: хозяевам было необходимо, чтобы он жил. Она быстро взяла
дезинфицирующий раствор и обезболивающую мазь, заодно прихватила стерильные
салфетки и бинты и на цыпочках вышла из комнаты.
На заднем дворе было темно, только белело стираное белье на веревках. Слуги жили в
сарайчиках, кое-где еще светились окна и слышались голоса. Душная ночь никому не
давала уснуть.
Скирни ютилась в крохотной будке, похожей на конуру. Возле двери лежали ее
любимые собаки. Несмотря на их угрожающие рыки, Алеста постучала. Сонная девочка
выглянула в приоткрытую дверь.
- Ты?!
- Скирни, где живет дворник?
- Молчун?
- Ну да!
- А что такое?
- Хочу полечить его.
- А! Вон в том сарае. Я провожу.
Одеваться девочке не пришлось, она спала в одежде.
- Я уже смазала ему спину маслом. И Нотта поила его отваром.
- И как он?
- Ничего. Что ему станется? Он же боли почти не чувствует.
- Как не чувствует? Почему?
- Заговоренный. Ничего не помнит, говорить не может, боли не боится. Говорят,
бывшая хозяйка, колдунья, его заколдовала.
Последнюю фразу Алеста не поняла, скорее домыслила.
- Колдунья? - переспросила она удивленно.
- Да, жуткая была женщина, восемьсот лет прожила.
- Сколько?
Словарного запаса явно не хватало. Скирни показала ей на пальцах, сколько лет
прожила колдунья.
- Да, не соскучишься у вас тут, - прошептала Алеста по-аппирски.
Они шли по тропинке между сараев. Пахло дымом, пылью и остывающей почвой.
Ночи в оазисе были холодными.
- Спит, наверно, - шепнула Скирни, открывая дверь.
Замков слугам не полагалось. Они прошли в темноту сарайчика. Пола под ногами не
оказалось, просто утоптанная земля. Посредине тлели угли остывшего очага. Девочка
наклонилась и стала раздувать огонь. Когда жилище осветилось, Алеста увидела голые
стены, голый стол, пустую лавку и самого хозяина этих хором в углу на досках. Он лежал
на животе, огромный, косматый, с выпуклыми, точно отшлифованными мышцами и с
ужасно исполосованной спиной.
- Бедный, - вздохнула Скирни, - уснул...
Алеста присела рядом и достала свои лекарства.
- А зачем она его заколдовала?
- Как зачем? Чтобы слушался. У него силища-то какая!
- Это правда. Такой, если захочет, всю охрану раскидает. .
- А толку-то?
- И это правда...
Для Алесты даже побег не имел никакого смысла. Она понимала, что если украдет
Сьюлли, они тут же за ненадобностью убьют Джаэко. Спасая одного сына, она теряла
второго. Вот такая была безвыходная ситуация.
- 212 -
Молчун и правда на боль не реагировал. Он даже не стонал, когда она обрабатывала
ему раны. Конечно, хорошо было иметь такого силача в приятелях, мало ли что! Но она
действовала все-таки из жалости.
На следующий день она пришла одна. Принесла миску с едой. Молчун сидел у огня и
собирал распавшуюся на прутики метлу, косматый, мощный. И жалкий, и грозный
одновременно.
- На, - она села рядом и протянула ему миску, - поешь.
Он тут же втянул ноздрями воздух, отложил метлу и начал есть. Рефлексы его были
просты. Потом он поел, насытился, увидел женщину и потянулся к ней. Алеста настолько
этого не ожидала, что визгнула и бросилась к двери.
- Ты что! Я... я.... я не за этим пришла! Не трогай меня!
Дворник от удивления застыл на месте, стоя на четвереньках.
- Ты... ты не так понял, - покраснела она, - меня нельзя трогать. Я не ваша, я
аппирка... и вообще, я замужем!
Он уставился на нее, как будто она сказала что-то невероятное. Алеста волновалась,
поэтому сама не понимала, что происходит, видела только, что ее слова возымели
действие.
- Да, - повторила она, - я замужем. Тебе, наверно, не понять, что это такое, ты вообще
слов не понимаешь... но у нас на Пьелле принято, чтобы у одной женщины был один
мужчина. Так бывает. Называется моногамия.
Она не могла уйти и бросить его в таком состоянии, но и приблизиться теперь
боялась. Все-таки в нем больше было от животного, чем от разумного существа, приручать
его следовало осторожно, жалеть тоже. Женщина пришла к нему ночью с миской еды, и он
решил по своей простоте, что ей что-то нужно от него.
Молчун сидел на земле, потрясенно глядя на нее из-под своих черных косм, как будто
женщины ни разу в жизни ему не отказывали, как будто это гром с ясного неба.
- Это у вас женщины все общие, - добавила она с досадой, - вы их даже не
спрашиваете...
- Говори, - вдруг медленно произнес он, - говори еще... я понимаю.
Самое невероятное было то, что говорила она по-аппирски, и он тоже.
- Ох... - у Алесты даже колени подкосились, - ты понимаешь?! Ты... ты аппир?!
- Не знаю, не помню. Ничего не помню, - говорил он с трудом, как бы вспоминая
слова, - как странно...
- Милый ты мой...
