Пустил я стрелу в небо вдоль высокой сосны. Стрела попала исподнизу в ветку возле вершины, впилась гвоздём и, упёршись хвостом в другую ветку, встала враспор. Я попытался её выстрелить, но не мог попасть, да и боялся засадить вторую стрелу. Пришёл на следующий день, сел на брёвнышко и стал смотреть на стрелу. Так место и обжил. Зажатая стрела чуть играла, ходила, когда дул ветер, а со временем усохла и выгнулась.
Лето уже перевалило за середину, но стояла жара. Я наконец осилил «Братьев Карамазовых», и как-то поутру бабушка отправила меня к Елене Васильевне отдать книгу. Таскался я везде с трубой, поэтому книгу положил в рюкзачок. Идти недалеко,
Удивительными законами живёт детство. То тебе нестерпимо нужен бутылёк с бензином, а то он день за днём лежит в лопухах, и ты о нём не вспоминаешь. А то как ни в чём ни бывало возникает во всей нужности и сам кладётся в рюкзачок вместе с «Карамазовыми» и спичками.
Травинки скручивались кольцами, извивались и мгновенно чернели, и ширилось чёрное поле, только по границе которого и было понятно, куда идёт пламя. Оно окрепло, обрело яркую плоть на сухой коряжке с рыжими муравьями и пошло с хрустом пластать полянку.
Я пытался его топтать, но огонь разрастался с неимоверной скоростью и в разные стороны. Дичайшая паника придала прыти, и я то яростно топтал, то хлестал веткой. Линия огня оживала, пока я бежал на другую сторону. Так и метался, пока каким-то чудом, силой испуга не забил пламя.
Сунув в карман пустой бутылёк-улику, пошёл я с трубой дальше, причём этим пожаром меня, как дугой, отбросило – хотелось подальше уйти от палёной полянки. Бойко шагал по промежуточной тропке, пока не оказался на песчаной дороге меж сосен. Шёл я споренько, когда навстречу вывалил квадратнейший и синеглазый молодой мужик с широким поставом озорных глаз. «Вдруг трубу отберёт!» – подумал я и ломанулся в лес, а мужик закричал: «Куда побёг, а ну, вернись!» Проказа звенела в раскатном его голосе. Но главное, он словно знал о моей проделке.
Дорога вывела не то на деляну, не то на подсочку – песчаная площадка со старыми тракторами, рамами и двигателями. Именно в жару вся эта замасленная смесь лесного дела и техники была особенно притягательна – и своим духом масла и солярки, перегретых на солнце, и запахом раскалённой хвои, ковром лежащей на песке. Хороши были коробки, шестерни в слое солидола с замшево-пыльным налётом, под которым, если ковырнуть, открывался прозрачный мармелад с синим отливом. Я поковырял палочкой, а потом залез в кабину от колёсного трактора – с пучком рычагов и замшелой землёй по полу. И ахнул: под тряпкой стояло ведро с солидолом. Я достал бутылочку и долго набивал, упихивал туда палочкой солидол. Он звездастым комком вставал в отверстии, я уминал, и снаружи на горлышке оставалось больше, чем попадало внутрь. Солидол прилипал к палочке, тянулся, и солнце горело в его жилистых волокнах. И всё как-то медленно тянулось, задумчиво… Палочка с солидолом, изгвазданная в песке… Перекочёвка этой смеси на мои штаны и рубаху…
В небе тем временем потемнело, и стала наползать из-за сосен матово-тёмная туча с белой оторочкой. Ветер пошевелил посеревшую листву и погнал вместе с жаром какую-то не то пыльцу, не то мелкий древесный мусор. Время обеда давно прошло, и я заторопился домой.
Бабушка и Вера Иванна сидели на лавочке у крыльца с тем особенным и молчаливым видом, какой бывает, когда ты провинился и по этому поводу уже всё давно решено и готова расплата. Взбучки я почти жаждал, надеясь, что под мои видимые злокозни спишется и чудом потушенный пожар.
Бабушка что-то рявкнула и молчала, поджав губы, а Вера Иванна была за меня. И всё повторяла: «А мы смотрим, туча́ заходит, не знаем, что и думать: „Ай заблудился“». И ещё несколько раз повторила: «Ай заблудился».
К осени всё раньше темнеет. Иду из лесу. Поёживаясь от холодка, подхожу к дому, пересекаю внезапную волну тёплого воздуха, напитанного молочным запахом стада и чего-то домашнего, избяного. Дома бабушка ждёт с ужином, и я ужинаю, мешкаю и вдруг, набравшись сил, снова иду к лесу.
