Сенька Сенькой, а я дружил с одним серьёзным и сдержанным парнишкой, приезжавшим сюда с родителями к бабушке и деду. Звали его Василием. Познакомились так. Был влиятельный парень по кличке Сашка-Масяга. В вечно расстёгнутой рубахе навыпуск, малиновой в клетку и с длинным овалом на спине, который великолепно развевался, когда тот ехал на велосипеде. Когда Масяга нёсся, рубаха трепетала и выглядела флагово-твёрдо. Масяга этот попросил у меня насос подкачать велосипед. Вернул его Васька, когда я проходил мимо их ватажки, стоявшей в отдалении. Взяв насос, я, поддавшись фальшивому порыву показать, какой я хозяйственный, зачем-то внимательно оглядел и качнул насос. И тут же услышал Васин голос: «Проверяешь, не сломали?!»
Потом я встретил его с удочкой на речке.
Речушка была райская… Дно в жёлтом камешке. Прозрачная водица. И вот бродим в ней по колено. Тень. Недвижно зависшие стрекозы – синие, с зелёным отливом. Стрекозка висит, как прибитая, аж подрагивает в пласте воздуха, а подойдёшь – сорвётся, метнётся вбок и снова зависнет, шатнувшись. Словно кто-то не только вставил её на место, а ещё и покачал – прочно ли пришлась. Хороши стрекозы, и в названии – большое коромысло – столько равновесья, совершенства…
Был омуток, где все купались – к нему шла тропинка из деревни. Куча ребятни, хозяйские дочки. Дядя Валя, полный и со шрамом от операции на сердце – буквально располосованный донизу. Как-то забрёл Колюня, шатучий межпоселковый слепой. Ходил он с палкой и в слесарных очках, как у старинных мотоциклистов или лётчиков – с боковинами. Палка была жёлтая и словно речным песком отшлифованная.
Колюня мог прийти в клуб, в детский сад и чуть ли не в школу на урок, бухнуться на стул или на пол и, длинно выпростав ноги, с полчаса сидеть, нервно ощупывая пол или лавку с изнанки, а потом сам уходил. Этой повадкой он очень «докорял» (Васькино словечко) молодую новую завклубом. Она пыталась его выставить, но он злился, цеплялся за косяки и дрался палкой – не уходил, пока не выберёт одному ему ведомые часы средь детворы.
Так и на берегу сидел он, слушал ребячий визг… В жарищу… Среди голышни нелепо одетый в чёрное…
А мы с Васькой любили место за речкой, напротив омутка, где купались. Крутой лесной берег, в лесу площадочка, засыпаннная прошлогодней берёзовой листвой, а за ней густейшие большие ёлки, в которых попискивали корольки.
Наловив пескарей, жгли на нём костёр и жарили на палочках. Мокрые, набродившиеся по воде… Тучка найдёт на солнце, и ветерок потянет. Бывало, и Сенька с нами, и кто-нибудь из совсем «нелюзги» увяжется и сидит, весь в мурашках – на руках волоски «дыбарем» и обязательная сопля.
С Василием интересно. Я вовлёк его в птичью науку, и он по врождённой готовности к хорошей затее предложил устроить в большой ёлке засидку: «Настил сделаем, замаскируемся и будем себе наблюдать за птицами».
Васька спокойно говорит, с уверенностью, с каким-то даже требованием, мол, раз так – то пожалте и настил, только давай что-то делать. И вроде под меня подстраивается, но настолько свободно, что сила-то как раз от него идёт.
Послали нас в большую деревню за хлебом. В тот день я заболел и, пока ехали, у меня поднялась температура. Вася наладился в магазин, а я сказал, что, пожалуй, не пойду с ним, а посижу «на травке». Вася, выросший в деревне, задумчиво сказал: «На травке… Всё-таки ты городской…» Я же, считавший себя деревенским, запомнил эти слова навсегда и ещё больше потянулся к образу полевого паренька, неприхотливого и выносливого.
Когда с Васей убирали хлеб по рюкзачкам, остановилась грузовая машина с мужиком в кузове. Он весело выпучил на нас глаза и, достав за рога коровью голову, поставил на борт и, несколько раз ею качнув, погрозил нам. Мы было заулыбались, а он почему-то сказал: «А ну, не бузить, а то посажу в
Зимой нам задали сочинение «Портрет моего друга». Я написал так:
