Макферсон перевел взгляд на другое полотно. Желтый оттенок выглядел нездорово, болезненно. Сам цвет, сама краска кричали об отвращении и горе. Эти картины трогали душу, проникали в самое сердце. Кормаку казалось, будто художник взывает о помощи, причем обращается лично к нему.
– Чьи это работы?
– Марка, – с уважением ответила Ким Анг. – Марка Ротко.
– Он жив? Что с ним стало?
Ким Анг молча посмотрела на собеседника, и Кормак сразу угадал ответ.
– Покончил с собой, – произнес он. – Это и по картинам видно.
– Ясно как день, – кивнула Ким Анг. В ее тоне звучала непривычная мрачная торжественность.
Кормак невольно подумал о Робби, а потом еще и о Лиссе. Неужели она тоже так себя чувствовала? Из-за этого ей пришлось уехать из Лондона?
– Потрясающе, – вслед за Ким Анг повторил Кормак, глядя на картины.
Они переходили из одного зала в другой, рассматривая произведения искусства эпохи модернизма. Все на этих полотнах вывернуто, буквально разбито на части.
– Почему они все такие? – заинтересовался Кормак.
– А ты как думаешь? – спросила Ким Анг, указывая на полотна Жоржа Брака. – Посмотри на даты. Движение зародилось сто лет назад.
И тут Кормак понял:
– После Первой мировой войны.
– Точно. После войны, – подтвердила Ким Анг. – Тогда мир разорвало на части. А после Хиросимы его разорвало снова. Люди уже не могли смотреть вокруг прежними глазами.
Теперь Кормак рассматривал экспонаты и никак не мог наглядеться. С открытым ртом бродил вдоль экспозиций Пикассо и Дали.
– Они все были солдатами.
– Мы все солдаты, – философски заметила Ким Анг и потянула его к выходу. – Искусство великолепно. А знаешь, что еще великолепно? Насладившись картинами, можно съесть по пирожному. Пойдем?
Кормак уже собирался было с энтузиазмом согласиться и признать: ладно, так уж и быть, он оказался не прав. Пожалуй, Лондон и впрямь способен предложить нечто большее, чем ему казалось поначалу. Но тут в кармане завибрировал телефон. Он достал мобильник, открыл сообщение и печально уставился на дисплей.
– Вот дерьмо, – выпалил Кормак.
Почему ты мне не позвонила? – почти прокричал в трубку Кормак.
– Я всего-то запястье сломала. Пустяки! – так же сердито ответила мама. – Я вызвала такси. Вовсе не из-за чего устраивать переполох.
– Как же тебя угораздило?
– Выступала на трапеции под куполом цирка.
– Мам, я серьезно!
– Я просто с велосипеда упала. Глупо получилось. Ну, как дела в Лондоне?
– Кто вправлял тебе перелом?
– Судя по лицу, какой-то школьник.
– Скоро буду, – объявил Кормак.
– Никаких «скоро буду»! – возразила Брайди. – Со мной все в полном порядке. Приедет Надия.
Надией звали жену его среднего брата Льюиса, который жил в Инвернессе.
Кормак вздохнул.
– Я куплю билет на самолет.
– Только попробуй! У тебя работа. А у меня все нормально.
Ну вот опять. После смерти отца у мамы вечно было «все нормально», а стоило предъявить ей любые доказательства обратного, как она сразу не на шутку обижалась.
– Ну хорошо, – наконец произнес Кормак. – По крайней мере, ты в руках специалистов. Меня бы до такого дела все равно не допустили.
– Все нормально!
– Я бы, конечно, все равно тебя осмотрел…
– Это совершенно ни к чему. Я прекрасно себя чувствую!
– Которое запястье ты сломала? – уточнил сын.
– Правое, – призналась Брайди.
– Эх, мама! – покачал головой Кормак. – Ладно, попрошу заехать к тебе медсестру, которая меня заменяет.
– Видела я эту девицу, – произнесла миссис Макферсон. – Ну и волосы у нее! Прямо грива!
– Все так говорят, – ответил Кормак.
– А еще она довольно высокомерная.
– У тебя все, кто не из Кирринфифа, высокомерные! Помнишь, какого мнения ты поначалу была о владелице книжного фургона?
– Ну да, Нина оказалась вполне себе ничего.
– Вот именно! – подхватил Кормак. – Уверен, Лисса тоже хороший человек.
– Посмотрим, – протянула Брайди.
Вот так и получилось, что в понедельник утром Кормак написал Лиссе очень вежливое письмо с просьбой навестить его маму.
Лиссу невольно охватило любопытство. Макферсон завалил ее забавными картинками, но о себе почти ничего не рассказывал. Не то чтобы девушка много о нем думала, но, когда живешь в чужом доме, становится интересно, что за человек его хозяин. Это абсолютно естественно. Даже в таком аккуратно убранном коттедже порой улавливаешь запах лосьона после бритья, чужого шампуня, чужих наволочек. Нет, Лисса не рылась в вещах Кормака, но, признаться, подобное желание ее посещало.
Она получила у Джоан информацию о пациентке. Вроде бы ничего, требующего особого внимания: шестидесятичетырехлетняя женщина, в целом здоровая и крепкая, сломала запястье, упав с велосипеда.
По пути Лиссу одолела легкая нервозность. Она позвонила в дверь маленького и аккуратного каменного домика Викторианской эпохи с аркой над крыльцом и живописной садовой дорожкой, но ей никто не открыл. Тогда медсестра прошла вдоль ограды в безупречно ухоженный сад за домом. Безукоризненно ровные ряды нарциссов, колокольчиков и кустов рододендрона выстроились плотным строем, а газон был подстрижен травинка к травинке, будто хозяйка ползала по лужайке с маникюрными ножницами.
