Палестинские мальчишки почитали за развлечение отрывать голубям головы и потрошить скотину. С малых лет они умели взять нож и спустить овце кровь через глотку, затем сделать разрез от основания грудной клетки до нижней челюсти, обнажив пищевод и бледную гофру трахеи. Им нравился солоноватый запах свежатины. Далее: вспороть брюхо, аккуратно, чтобы не задеть кишки или желудок. Бережно, чтобы не разлилась желчь, вынуть внутренности, отложить печень, почки, легкие. Овца тряско колышется всей свалявшейся грязной шкурой, густой настолько, что для того, чтобы прощупать жир, требуется сноровка. Только что зарезанный баран начинает бежать, сначала дергаются задние ноги, затем спазмы охватывают его всего, и скоро он с уже остановившимися глазами затихает; кровь впитывается в землю, под ним прочерчены копытами по грязи аккуратные бороздки-дуги.
Артемка сначала скулил, потом стал вспоминать. Асафу было тяжелее: он умел мечтать только о прошлом.
Под землей еще проблемой было время: отсутствие дневного света перемешало ночи и дни, и спали здесь, не считаясь с временем суток. Циферблаты были отменены. Все более бредовое состояние овладевало в этом общежитии всеми без разбору. Сначала Джибриль еще хоть как-то ориентировался на сыновей, иногда спускавшихся с поверхности поспать. Затем и этот ориентир исчерпал себя и время все больше стало походить на остановившийся в часах песок — тот самый, в котором вырезаны были катакомбы.
Артемка спасался тем, что вспоминал школу, а больше всего ему там нравилась математика — он хотел после армии пойти учиться на преподавателя. И нравилась ему не только сама наука, его кумиром был математик, работавший в «Атид Разиель» — школе, где много было русских учителей и учеников, — Владимир Натанович Дубровский. Он умел заинтересовать математикой, говоря о по-настоящему интересных вещах. Например, как-то обмолвился, что в шутку обдумывал когда-то «Загадки Лукоморья», точнее, почему Пушкин писал про ученого кота на цепи («У Лукоморья дуб зеленый; Златая цепь на дубе том; И днем и ночью кот ученый Все ходит по цепи кругом…»). Рассуждал учитель так: «Заметим прежде всего, что египтяне обожествляли кошек не только благодаря их красоте и изяществу. Была еще и практическая причина: кошки спасали от грызунов и, следовательно, от голода, поскольку хранилища зерна оставались в неприкосновенности. Вероятно, геометрия — прародительница всей математики и метафизически, и в реальности, и не только потому, что первые вычисления были сделаны человечеством при подсчете площади и границ сельскохозяйственных полей, земельных владений вообще. Если так думать, то можно спорить, был ли складской учет первым, — тут, в подсчете количества запасов ячменя, как раз и кроется происхождение письменности. Кстати, коты именно потому ученые в большинстве своем, что были при деле: охраняли от мышей точность подсчетов. Иными словами, учеными они были не напрасно. По крайней мере, собаки точно не имеют никакого отношения к математике, может быть, имеют к геометрии, потому что бегают по местности и метят, но никак не к теории чисел. В самом деле — откуда взялся кот ученый, который ходит на привязи кругом? Не бред ли это сказочный изначально? Нет, не бред. Этот образ где-то архетипически хранился в закромах сознания, если он так без вопросов и зазора лег на наше восприятие. Не шумерское ли это изобретение в том смысле, что кот при амбаре знает, сколько в амбаре хранится зерна, и отвечает за то, чтобы это число оставалось неизменным?.. Ведь в самом деле, математика на то и наука, чтобы сто равнялось ста и сегодня, и завтра».