Хороша ночь в пустыне. Прекрасно и утро, когда спросонья еще не помнишь ни себя, ни свое горе. Когда Глухов проснулся, уже вовсю позванивали тристрамии. Каменистый отрог закрывал его от солнца. Но вот луч скользнул по лицу, Иван зажмурился, и в тот же миг что-то холодное и сухое легло ему на лоб. Он боялся пошевелиться, даже открыть глаза. Змея? Что, если эфа? И вдруг он почувствовал, как что-то впивается ему в переносицу. Коготки! Ящерица всего лишь.
Вскоре после завтрака Глухов попал на тропку, протоптанную горными козлами. Он стал подниматься, замечая, что небо приобрело какой-то неопределенный мутный оттенок, окружающие горы были видны неясно, словно их окутывал красноватый туман. Южная сторона долины терялась во мраке. Глухов почувствовал, что и ветер усиливается, становясь горячим, как дыхание дракона. Так надвигался хамсин, приносящий с собой тучи пыли. Вскоре солнце превратилось в красный диск. А ветер нес пыль, она запорашивала глаза, хрустела на зубах. Он шел по той же тропке, когда чуть не наступил на перекати-поле, принесенное ветром. Иван даже сообразить не успел, как груда шерсти преобразилась в зверя, и в одно мгновение тот скрылся за гребнем. Крупная тяжелая голова, обвислый зад, полосы на грязно-рыжих боках и опущенный драный хвост не оставляли сомнений: это была гиена.
Хамсин висел пеленой над долиной. Склоны ущелья были совсем не видны, ближайшие сопки проступали силуэтами. Солнце просвечивало все тем же мутным пятном.
Глухов спустился в овраг. Здесь воздух был чище, поскольку ветер шел поверху. То и дело дорогу ему пересекали черепахи, агамы провожали медленным поворотом головы. А в одном месте огромный варан преградил путь. Он раздувался, чтобы затем шипеть. Вдобавок ко всему норовил хлестнуть его по ногам длинным костяным хвостом. Потом вдруг развернулся и убежал, вихляя задом.
Встречались ситцевые бабочки, летало много белянок. Вскоре он наткнулся на стадо нубийцев. Некоторые заволновались, приготовившись к бегству. Но Глухов остановился, и они успокоились. Иван сделал несколько шагов. Они опять забеспокоились, но он вновь стал неподвижен. Так и подошел шагов на двадцать. Лишь после этого они построились в колонну и неторопливо ушли.
А в одном месте творилось что-то непонятное — птичий переполох. Целая стая разных птиц: здесь были и золотистые щурки, и голубые сизоворонки, и каменки, и даже мелкие хищные птицы. Они кружили над одним местом и истошно кричали, каждая на своем языке. Когда Глухов подошел ближе, он увидел, что над склоном вьется то ли пыль, то ли легкий дымок. Это был брачный полет термитов: из земляных гнезд непрерывно вылезали сотни крылатых насекомых и отправлялись ввысь. Бескрылые рабочие термиты выволакивали их из нор и кусали до тех пор, пока крылатые не взлетали. Стрижи с пронзительными визгами рассекали облачко взлетающих термитов, хватая добычу. Тут же даже лисица, кося на Глухова глазом, слизывала насекомых с поверхности термитника. Пустыня пировала.
Трудное было начало: тяжко было погружаться в пустыню. Если поначалу он думал, что займется прежде пристрелкой винтовки, то на деле оказалось не до того. Он убрал анемометр в футляр, сунул в рюкзак и понемногу набрал ход.
В какой-то момент Глухов перестал думать. Он смотрел под ноги, и то, что видел, становилось его драгоценностью. Он будто погрузился в огромную песочницу, в которой можно было найти странные, забавные вещи, порой полные значения и смысла. (Подобно тому, как взрослая жизнь имеет дело с бетонными замками, на три четверти состоящими из кварцевой крошки.) Он ощущал себя, как в раннем детстве, посвященном отчасти игре с песчаными творениями: когда натыкался в песке, завезенном во двор с карьера, на «чертовы пальцы» — мизинчиковые куски доисторических моллюсков, сохранивших вороной перламутр, — или на обломки плоских камешков, несущих отпечаток хвоща, или на катышки высохших кошачьих экскрементов. Сейчас он рассматривал кочки цветущих растений, следы живности, присматривался к анемонам и диким тюльпанам, и это отвлекало его от жизни. Успокаивало еще и то, что теперь он твердо находился на пути к избавлению, может быть невозможному, но избавлению. Глухова не тревожило, что он спускается в безвестность, он был уверен, что это — единственный способ спасти сына. Иван понимал, что у него нет выбора, что он спасает себя, но также осознавал, что мир устроен таким образом, что без эгоизма нет любви: любовь к ближнему — это вывернутый наизнанку колодец любви к себе. «Душа — она и есть ребенок. Заботясь о дитяте, ты сберегаешь себя», — думал Глухов, и от таких мыслей ему становилось немного легче.