- Это пройдет, – успокоил он меня. – Вы после глубокого наркоза. Нам пришлось ввести вас в медикаментозную кому. Вы перенесли несколько операций. Сейчас ваша жизнь вне опасности.
Соображая очень медленно, я выдавила из себя новую фразу:
- Сколько я уже здесь?..
- Восемь дней, – произносит он и спрашивает. – Вы – Касаткина Ксения Дмитриевна, верно?
«Восемь дней! Ничего себе…»
- Да, верно…
- Можете назвать дату своего рождения?
Я поморщилась. Говорить все-таки трудно и как-то немного больно. Ощущение, как будто простужена сильно.
- Двенадцатое апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года.
- Хорошо. Вы помните, что произошло?
- Помню… – медленно протянула я. – Была авария…
- Да, – кивает он, – но ваша машина, судя по всему, спасла вам жизнь. Хотя вы были на волоске…
Мое сердце болезненно сжимается. «Снежиночка»…
- Где она? – спросила я.
Он, по-видимому, не ожидал этого вопроса.
- Об этом лучше спросите ваших родных.
- А они где?
- Вы скоро сможете с ними увидеться, Ксения. Сейчас мне необходимо убедиться, что вы стабильны.
Я попыталась вздохнуть поглубже, что у меня не получилось.
- И что же?.. Убедились?..
- Практически.
- Насколько же сильно меня помяло? – спросила я безразлично.
Доктор помедлил немного, будто бы соображая, какой может быть моя реакция на что-нибудь сказанное им по этому вопросу. Зря колеблется – мне все равно.
- Вы хотите говорить об этом сейчас?
Я попробовала вроде бы привычным движением пожать плечами – тоже не получилось. Мое тело упорно отказывалось меня слушаться.
- Просто скажите как есть… – вяло проговорила я. – Что толку тянуть?..
- Ну, допустим. Может сейчас вам и легче сразу узнать, что вас ожидает…, – произносит он в ответ, склоняясь к бумагам. – Ксения, вам и повезло и не повезло в одно и тоже время. Если в общих чертах… У вас сильное сотрясение мозга, общее сотрясение организма… Хм… Есть повреждения внутренних органов. Смещение в поясничном отделе позвоночника, перелом ключицы слева, трещина в бедренной кости, вывих надколенника и перелом голени справа…
«Это что, все про меня?» – подумалось мне. Если это и так, я даже немного поразилась своему спокойствию и безразличию.
- Ладно, – сказала я устало. – Достаточно… Действительно повезло, просто не то слово…
- Это все поправимо, Ксения. Я обещаю – на ноги мы вас поставим. При правильном лечении, которое во многом будет зависеть и от вас, можете потом становиться хоть фигуристкой… У вас крепкий организм, и вы справитесь. Но ваше восстановление займет не один месяц. Вы должны быть готовы к этому.
Я не могла ни пожать плечами, ни махнуть рукой, ни проделать еще какой-нибудь жест, указывающий на то, что все это мне уже неинтересно, и потому я просто тихо лежала, глядя в потолок.
- В чем вам не повезло… – продолжает он медленно и зачем-то кладет свои пальцы мне на запястье, – так это в том, что вы, Ксения, уже, к сожалению, не сможете иметь детей. Боюсь это исправить мы не сможем.
Я медленно повернула к нему голову, но посмотрела будто сквозь него, куда-то вдаль.
- У вас открылось внутреннее кровотечение… Чтобы спасти вас…
- Оставьте меня. Пожалуйста… – проговорила я, вновь отворачиваясь.
Он чуть помедлил, затем, слегка сжав мою руку, поднялся.
- Постарайтесь собраться с силами, – сказал он и ушел.
Когда дверь затворилась за ним, я закрыла глаза.
Поезд моей жизни со своих извилистых, петляющих, но обычно прочных и надежных рельсов, так внезапно, ни с того ни с сего свалился под откос на полном ходу… Разве теперь что-нибудь имеет смысл? Разве имеет хоть какое-то значение то, что со мной теперь происходит? Нет… И как жить дальше, я пока не имею представления.
Говорят, что жизнь – игра. Если так, я проиграла. Проиграла все, что у меня было или могло быть. В этой игре высокие ставки и никаких контрольных точек для сохранения.
Я начала припоминать другие пафосные фразы… Ах, да, ведь надежда умирает последней!.. Так и надежд никаких не осталось. Совсем. Я даже не представляла, что можно ощущать в себе такую опустошенность.
Решив попытаться больше не думать обо всем этом, я почувствовала, что апатия уже отступает и ей на смену наползает тяжелая волна депрессии. Наверное мой шок, задержавшийся больше чем на неделю где-то в отключенном сознании, начал проходить. И я боялась своих мыслей, которые все ускоряли и ускоряли свой бег.
…Сколько прошло времени, я сказать не смогла бы. Может около часа, а может часа три или четыре. Потом пришли родители.
Я ждала этого и не знала, как смотреть им в глаза. И сейчас это беспокоило меня больше всего остального. Они – единственные люди, перед кем я испытывала жесточайшее и грызущее чувство вины.
У мамы были печальные и опухшие от слез глаза. Но сейчас она даже пыталась улыбаться мне. Вероятно, слез у нее за эти восемь суток уже просто не осталось. А отца я никогда не видела таким бледным и осунувшимся.
Они сидели рядом и оба держали меня за здоровую руку, к которой вернулась некоторая подвижность, и я даже смогла сжать пальцы.
- Простите меня… – тихо говорила я уже в который раз. – Я вас так подвела… Простите…
