Теперь мы взяли курс вправо и снова шли к железной дороге. Но на этот раз не успели подойти даже к телеграфным столбам, как из темноты остановил нас гортанный окрик:
— Хальт! Хэнде хох!
Ночную тишину потрясли взрывы гранат. Опять вспыхнули лучи прожекторов, и вновь началась ожесточенная схватка. Под шквальным огнем неприятеля мы, отстреливаясь, отступили. В этом бою погибли командир отряда Федор Яковлев, прямухинский паренек Павел Турочкин и многие другие бойцы. Несколько польских бойцов тоже сложили здесь свою голову. Не вернулся из этого боя и Костя, час назад примкнувший к нам. Ни фамилии его, ни места рождения никто из нас не успел узнать.
Мы оказались в западне. Немцы накрепко перекрыли все пути отхода. Осталась последняя и решающая попытка вновь прорваться к частям Советской Армии.
Ночью в третий раз с трудом переправились вплавь через знакомую Пузну. Приближался рассвет. Нам нужно было дальше уйти от места переправы. Ориентируясь по компасу, шли, мокрые, без отдыха, по густым болотистым зарослям на юго-восток. В утренних сумерках наткнулись на свежую вырубку. Устроились под пушистыми ветками елок и заснули беспокойным сном. Часов в девять меня поднял Толя Нефедов.
— Немцы ходят, — сообщил он.
Сквозь раздвинутые ветки было видно, как в сотне метров от нас прохаживаются вражеские солдаты. Группа немцев пилила деревья. Лесорубы не представляли для нас большой угрозы, как и мы для них. Лишь у немногих партизан осталось по два-три патрона, у большинства же хранился лишь последний заряд для себя.
Мы лежали тихо, ничем не выказывая своего присутствия. Перед глазами, подобно кинокадрам, проходили последние события. Вот статный, волевой комиссар Веренич. Запали в душу его слова: «Мы будем соблюдать девиз: «Свобода или смерть!» Да, Дмитрий, ты остался этому верен. Мы не забудем о твоей стойкости. А как забыть Федора Яковлева, замечательного товарища и большой души человека! Он много принес пользы Родине. А теперь его нет… И Коля Горячев, наш отрядный орленок… «Не беспокойтесь, комсомол не подведет!»
На сердце было тяжело. Впереди полная неизвестность.
В полдень немецкие солдаты разожгли костер. Запахло чем-то вкусным. Видимо, немцы варили обед. Мы почувствовали острый голод. Закружилась голова — организм требовал пищи. Вид у всех страшный: осунувшиеся, посиневшие лица, воспаленные глаза. Ведь сколько дней уже вот так!
— Сейчас бы кусман черного хлеба, — мечтательно проговорил Толя Нефедов.
— Да с солью, — поддержал Ворыхалов.
Моментально представилась большая краюха ароматного хлеба, и сразу появилась неудержимая слабость. Почему-то очень хотелось и соленого. Казалось, каждый из нас мог бы тогда жадно выпить по нескольку литров соленой воды. Здесь в окружении мы узнали настоящую цену соли, и в дальнейшем все, кто остался в живых, носили ее в карманах про запас.
Мы поняли, что разговоры о еде только расслабляли наши силы, а поэтому запретили говорить на эту тему вслух.
День клонился к вечеру. Немцы-лесорубы, выполнив свою работу, ушли. В лесу стало совсем тихо. Окрашивая розоватым цветом верхушки деревьев, из-за белесых облаков выплыло огромное вечернее солнце. Высоко над головой послышался далекий гул самолета. Партизаны потухшими взглядами проводили его.
— Наш, — улыбнулся боец яковлевского отряда Петр Бычков. — Вот прилетит сейчас на аэродром, сядет на родную землю, и все…
— Да, ему легче, — вздохнул Ворыхалов.
Солнце еще висело над горизонтом, когда мы с трудом поднялись и медленно потянулись в болотистый ельник. Когда миновали участок леса, перед нами раскинулась просторная равнина с извилистой речушкой и пологими, поросшими камышом берегами. В камышах увидели людей, которых сразу приняли за партизан. Бросились было туда, но вовремя заметили зеленые мундиры: немцы строили через речушку мост.
Мы свернули в сторону и скрылись в камышах. Пройдя вдоль берега около километра, обнаружили на противоположном берегу одинокий дом. Впервые за эти дни мы натолкнулись на постройку. Домик манил нас своим мирным видом. «Может быть, там нет гитлеровцев?» — подумали мы и представили, как встретит нас гостеприимный хозяин, объяснит, где лежит безопасная путь-дорога, а потом возьмет в руки большую буханку свежего хлеба и начнет отрезать толстые ломти. А на столе в огромной солонке соль. Макай — не хочу.