Все мы с уважением посматривали на Василия Филипповича, стараясь представить его в роли сапожника. Перед нами стоял плечистый богатырь выше среднего роста, перепоясанный крест-накрест ремнями, с автоматом на груди.
Назаров взял Рыбакова за локоть:
— Ну что ж, Григорьич, делись продовольствием.
— Поделюсь. Как же не поделиться?! Ведь вы — мальцы свои, — говорил Василий Филиппович, употребляя местное выражение «мальцы», которым попросту называли здесь весьма почтенных по возрасту мужчин. — Дам пару коров, мешка три гороха, хлеба и еще чего-нибудь.
— Вот спасибо, — поблагодарил Назаров.
— Недавно мы разгромили вражеский гарнизон в Заверняйке. Там на нашу сторону перешла большая группа бывших власовцев. Они помогли нам вывезти оттуда с полсотни подвод награбленного немцами ячменя, ржи и овса. Теперь у нас много зерна и гороха, да вот как ею сберечь, спрятать, — рассуждал Рыбаков. — Не дай бог каратели нагрянут, пропадет добро.
— А вы укройте зерно в могилах, — посоветовал наш начхоз Евгений Крашенинников. — Недавно нам об этом рассказывал командир отряда Иван Либа из бригады Гаврилова. Их хозяйственники нашли надежный способ хранения хлеба. Они роют на сухих местах ямы, загружают их мешками с зерном, укрывают еловыми лапками и зарывают землей. Сверху над бугром земли ставят большой крест. Получается вроде могилы, а на самом деле — хранилище. Немцам невдомек, что там спрятан партизанский хлеб. Удобно и надежно.
— Так ведь сгниют мешки, — усомнился Рыбаков.
— Не сгниют. Опробовано, — успокоил его начштаба Венчагов.
— Попробуем и мы изобразить такой маскарад, — с улыбкой проговорил Василий Филиппович.
Рыбаков сдержал слово: он не только помог нам продовольствием, но и выделил пять верховых коней.
Нам долгое время потом пришлось действовать совместно с партизанским отрядом Рыбакова, который среди местных жителей пользовался завидной репутацией.
Забегая вперед, хочется рассказать о своей послевоенной поездке с Василием Филипповичем по боевым памятным местам. От дня Победы нас отделял тридцатилетний срок. Мы ехали с корреспондентами на автомашине. Рыбаков посоветовал заглянуть к его бывшему адъютанту Ивану Павловичу Михайлову. Уже давно стемнело, когда машина свернула с большака и запрыгала по ухабам проселочной дороги. Свет автомобильных фар осветил деревенские избы. Мы остановились.
— Надо спросить. Где-то здесь, — сказал Рыбаков.
Он направился к черневшей у дороги избе и негромко постучал в окно. Скрипнула дверь, женский голос спросил:
— Кто здесь?
— Это я, Рыбаков… Помните, был у вас командиром партизанского отряда.
— Ох, лихо мое. Детеныш ты мой!
Послышались поцелуи. Старушка пригласила нас в дом, но мы не хотели ее беспокоить и попросили только показать дорогу к Михайлову.
— Вот по этой стежине так и идите, родные. Здесь теперь просохло, не намокнете. Вон его дом…
Рыбаков вернулся к машине. Его высокая, крепко сбитая фигура загородила дверцу. «Ничего себе детеныш», — подумал я.
Иван Павлович встретил нас радушно. Его жена, бывшая партизанка, ныне учительница, принялась готовить ужин.
— Накорми ребят получше, Маруся, — наказал ей хозяин.
На столе тотчас появилась коврига свежего деревенского хлеба, огромные куски сала, яйца, сметана, молоко — видимо, все, что было в доме. Эта ночная сцена напомнила нам годы войны. Точно так же от всей души угощали нас тогда местные жители, и разница лишь в том, что теперь хозяева не занавешивали окна и стол был накрыт несравненно богаче.
На другой день, проезжая мимо деревни Лавищи, мы решили сделать короткую остановку. Рыбаков рассказывал корреспондентам об обстановке военной поры. Рядом косил траву одинокий пожилой мужчина. Он заинтересовался нами, положил на землю косу, подошел, прислушался к разговору.
— А я ведь тоже воевал в партизанах, — сказал мужчина.
— В каком отряде? — спросили мы.
— Я был у Рыбакова. Мы тогда с ним захватили здесь, возле Лавищ, немецкий мотоцикл с люлькой.
Мы переглянулись.
— Так вот же перед вами стоит Рыбаков! — весело проговорил один из корреспондентов.
Рыбаков в это время, сняв соломенную шляпу, вытирал пот с бритой головы.
Мужчина внимательно осмотрел Василия Филипповича и отрицательно повел головой.
— Нет. Это не Рыбаков. Рыбаков был молодой, интересный и весь в ремнях.
Мы захохотали.
— Милый человек, так это было тридцать лет тому назад, — посмеиваясь, объяснил Василий Филиппович и, в свою очередь, спросил: — А вас-то как величают?
— Морозов.
— Василий?
— Да, Василий.
— Ну, здравствуй, Вася. Я — Рыбаков.
Мужчина нерешительно подал руку, растерянно проговорил:
— А ведь и вправду Рыбаков!
Он обнял Василия Филипповича, а затем с радостным криком пустился к своей избе:
— Нюра! Нюра! Смотри, кто к нам приехал!
Эти два трогательных момента еще раз подтверждали, каким уважением пользовались здесь отряд Рыбакова и его командир.