«У тебя есть выбор, братец. Кто из старшего ряда будет тебя наказывать? Кого ты выберешь?» — Первый давал мне выбор. Он спокойно задал вопрос, даже не замечая… не поддаваясь моим слезам. Выбрать своего «палача» я мог только из Старшего ряда. Я взглянул на Шестого, кивнув в его сторону. Пусть уж лучше меня наказывает тот, кто был ответственен за жизнь Шестьдесят второго. За ряд, в котором он находился. Первый ухмыльнулся, пожав плечами. — «Ну раз уж ты так желаешь…»
Первый взял меня за руку, надев на мой большой палец кольцо серебристого цвета. Это кольцо быстро сузилось, полностью обхватив мой палец, после чего Первый надел еще одно, такое же кольцо, но на большой палец другой руки, после чего завел мои руки за голову. Мое тело вздрогнуло, а я почувствовал слабое жжение и движение на пальцах, словно по кончикам моих пальцев водят проволокой или крепкой ниткой. Я был не в состоянии отвести руки в стороны, словно что-то мешало мне, связывая их вместе. Шестой стоял прямо передо мной, рассматривая мое лицо, покрытое слезами.
«Мудрое решение.» — сказал он, взяв из рук Первого небольшой жезл серого цвета. Она нажал на кнопку на ней, и жезл быстро стал длинным, гибким, но крепким хлыстом. Он сгибал его перед моими глазами, показывая мне, что меня ждет. — «Даже если он это и заслужил, я постараюсь… чтобы ты испытывал его боль. Честное наказание.»
Стандартное наказание представляло собой несколько ударов подобным хлыстом по спине. Первый объявил число ударов за мое преступление. Десять. Это не самое большое число в мире, но учитывая то, какую боль я буду испытывать в момент удара… Этого более чем достаточно. Шестой надел на свой указательный палец левой руки такое-же кольцо, что и у меня, после чего завел руку за мою голову и медленно поднял руку. Меня тянуло за его рукой, словно я был привязан к ней. Я был готов к наказанию, и Первый дал согласие на начало. Мое тело выгнулось, а изо рта вышел громкий крик, который я старался сдерживать в себе. С каждым ударом, боль становилась сильнее и сильнее. Я чувствовал, как хлыст рассекал мою плоть и кожу. Каждый новый удар был сильнее предыдущего, заставляя меня заливаться дикими криками и слезами. Я ничего не мог с этим поделать. Только закрыть глаза и считать удары.
Десять ударов. Десять ударов хлыстом. Все эти удары заставили мое тело сломаться, скрючиться, изогнуться. Дышать стало сложно, сознание было готово покинуть меня в любой момент, руки и ноги не повиновались мне, сгибаясь и дрожа. Старшие братья отнесли меня в медицинский отсек, где мною занималась Тридцатая. Она прожигала мои раны каким-то инструментом, словно штопая меня, как порванную рубашку. Хоть это и было больно, но это не было больнее ударов хлыстом.
«Некоторые раны глубже остальных, братец. У тебя останутся шрамы.» — сказала Тридцатая, заканчивая разбираться с моими ранами. Я не мог повернуться к ней, продолжая лежать на животе, прикованный к столу, пока она занимается своей работой. Она звучала спокойной, но встревоженной. Наверное… этот жестокий суд повлиял на нее. Ее руки начинали дрожать, после чего она попросту отодвинула клешню с инструментом в сторону, отойдя от стола. — «Как вообще можно так поступать?! Ты заступился за свою сестру! Старался защитить ее, спасти ее, даже когда ты был на грани потери рассудка! Почему Первый не может понять, что ты сделал одолжение всем нам? На кой-черт он вообще сделал голосование таким нечестным?!» Она высвобождала свой гнев, высказывая при мне свое недовольство. Я мог ее понять. Не все ожидали такого исхода. Тем не менее, я заслуживал подобного наказания. Лучше я буду виновен в чем-то малом и незначительном, чем моя сестра, которая является настоящей убийцей. Ложные доводы лишь облегчают нам задачу, и я могу со спокойной душой наблюдать за Девяносто восьмой, не волнуясь за остальных. Тем не менее, «голос» Первого подорвал доверие к нему. Не только мое доверие, но и всех остальных. Это может сыграть на руку моей сестре, ведь именно она хочет вывести Первого на чистую воду.
«Я это заслужил… Никто не должен убивать людей, даже если это касается жизни другого человека.» — мой голос дрожал и хрипел, пока я пытался заглушить боль в своем теле, играясь с чувствами Тридцатой. Я должен был строить из себя гордого тупицу, дабы она видела меня слабым и беззащитным мальчиком. Слабые люди всегда симпатизируют поверженным. Психология.
