Вот и сейчас Данька открывает глаза, повозившись, переворачивается на левый бок, подпирает рукой голову и с легкой насмешкой спрашивает:
— И тебе доброе утро. Что, Саша, есть хочешь?
— Очень, — киваю я. — Вставай, я кому говорю?
— Что будем? Омлет или яичницу?
— Что сделаешь, — примерившись, я легонько щелкаю его по носу.
Данька трет ладонью лицо.
— Ладно, женщина, так и быть, сейчас покормлю тебя. — Вздохнув, выбрасывает из-под одеяла худые длинные ноги, садится на кровати и зевает: — Только сначала умоюсь, зубы почищу. Причешусь…
— И побреюсь, — заканчиваю я.
В ответ Данила хватает подушку и запускает её в меня. Не ожидая нападения, я, ойкнув, приземляюсь на пол, на задницу. Оценив результат диверсии, Данила выпрыгивает из кровати и, прихватив свои спортивные штаны, улепетывает от меня в ванную.
— Не бегай! — ору я и, подвернув под себя ногу, быстро поднимаюсь с пола. В ответ из-за двери ванной слышится щелчок замка, шум воды и победоносный веселенький свист. Прихватив Данькины тапки, пристраиваю их под дверь ванной и возвращаюсь в комнату. Уселась на его постели, провела ладонью по сморщенной наволочке, ещё хранившей отпечаток его вихрастой головы и запах теплого сна, машинально заправила выбившийся из неё уголок подушки.
«Какое счастье, что у меня есть ты…»
После завтрака Данила отправляется мыть посуду, а я — собирать его вещи. Засунула в спортивную сумку две пары чистых носков, ещё один теплый свитер, подумав, пристроила к вещам запасную зарядку для телефона (ест он их, что ли?), и, крутя на пальце кольцо ключей, встала в прихожей у входной двери, наблюдая, как Данила, пыхтя, завязывает шнурки на кроссовках.
— Слушай, давай тебе обувь на липучке купим? — в сто пятый раз предлагаю я.
— Нет.
— Ну, давай я тебе шнурки завяжу.
— Нет, — монотонно отвечает «заяц».
— Ну невозможно же так. Тебе нельзя утомляться, тебе нельзя наклоняться, мне ты помочь не разрешаешь. Ну давай кеды на резинке купим?
— Не-ет.
— Тебе не надоело повторять одно то же?
— Нет. — Он распрямляется, пытается отдышаться и глядит на меня. — Мы как, сразу в детдом или ещё куда-нибудь?
— С учетом того, что мне сегодня в двенадцать надо кое-кому позвонить, предлагаю поступить следующим образом: мы, — я подаю ему куртку, — как мы с тобой и договаривались, едем на велотрек в Крылатское. В двенадцать я звоню этому «кое-кому», дальше по обстоятельствам.
— И кто это за «кое-кто»? — ревниво спрашивает Данила.
— Один взрослый дяденька, который не захотел взять тебя на консультацию в «Бакулевский», — отвечаю я и грустно ерошу Даньке волосы на макушке.
— Врач, что ли? — Данила презрительно морщится: врачей он не любит. — Не хотел и не надо. Забудь.
— Забыла. Но имей в виду, завтра в пять вечера нас с тобой ждут в другой клинике, я ещё одного специалиста нашла.
— О блин! — «Заяц» закатывает глаза. — Тогда с тебя мороженое.
— Не-ет, — передразниваю его я, в точности воспроизводя его монотонные интонации.
— Да, — Данила делает шаг ко мне: — Да. Да-а.
Он щурится, и его зеленоватые глаза, на радужку которых попадает зеркальный блик, начинают переливаться всеми оттенками золота.
— Господи, да ты почти с меня ростом, — удивляюсь я.
«И кажется, уже знаешь, как вить из женщин верёвки», — мысленно хмурюсь я.
Парковаться в Крылатском — одно удовольствие: всегда много свободных мест. Мы оставляет машину у Гребного канала, Данька натягивает на уши шапку, я покупаю в кассе билеты, и мы переходим в закрытый комплекс велотрека. Посмотрев на часы (11:55), на Данилу, который с удобством устроился в пластиковом кресле, достал альбом, карандаш и даже прищурился, глядя на арену, где уже собираются на тренировку велосипедисты, я наклоняюсь к нему:
— Мне позвонить надо. Я отойду?
Данька кивает и сует в рот карандаш. Тем не менее, его глаза пристально и недружелюбно следят за каким-то мужчиной, который с интересом наблюдает за мной, пока я, лавируя между креслами, пробираюсь к лестнице.
«Защитник…» Фыркнув, я оборачиваюсь к «зайцу» и машу ему. «Заяц» серьёзно кивает и отводит глаза. Покосившись на Даньку, мужчина, сообразив, что я не одна, разочарованно отворачивается. Я сбегаю по лестнице вниз и толкаю дверь, ведущую в холл. В холле — благодать: простор, тишина и свежий морозный воздух, который льётся из приоткрытого окна. Узкий коридор облепляет арену, я шагаю вперед, облюбовав для разговора с Сечиным большое смотровое окно. Ловлю себя на мысли о том, что начинаю нервничать. Звонить ужасно не хочется, но стрелки часов уже миновали деление «11:59» и готовятся закрыть цифру «12». Набрав в легкие воздух, я делаю вдох и выдох, желаю себе удачи, снимаю с мобильного блокировку и набираю Сечину».
2.
