На этот раз поездка на лифте прошла куда веселей. Она довольно мило трепалась о своем недавнем путешествии в Таллинн (кстати сказать, я тоже там был, но не в канун Нового года, как она, а лет десять назад). Разглядывая её выразительное лицо, с которого наконец исчезло то напряженное выражение, которое меня доставало, я мысленно поздравлял себя с тем, что, фигурально выражаясь, вскрыл нарыв, назревший между нами ещё вчера.
Под аккомпанемент её голоса и моих коротких ремарок, которыми я по мере сил расцвечивал её рассказ о городе, в котором она родилась, мы доехали до третьего этажа. Вместе, почти бок о бок, пересекли безлюдный мраморный темный холл и подошли к стеклянным дверям, за которыми горел свет и где, опираясь на палочку, стояла Вероника Андреевна.
— Мой мальчик, — засмеялась она и потянулась ко мне, едва доставая белой, похожей на шар седого одуванчика, аккуратной прической до моего плеча.
— Да уж, — усмехнулся я и наклонился. Сухая ручка с двумя неизменными кольцами обвилась вокруг моей шеи, губы прижались к щеке, и я ощутил знакомое тепло её уже почти невесомого тела.
Опустив меня, Вероника Андреевна с интересом посмотрела на Сашу.
— Это и есть Александра Аасмяэ, — вежливо начал я и почувствовал, как эстонка по-свойски чуть отпихивает меня в сторону. Удивленно вскинул бровь, посторонился и дал ей дорогу. Аасмяэ дружелюбно протянула Веронике Андреевне ладонь и представилась:
— Саша.
— Очень приятно, — кивнула Вероника Андреевна, не сводя с неё глаз, похожих на голубые бусинки. Судя по всему, эстонка произвела на неё впечатление, потому что Вероника Андреевна добавила: — Саша — это прекрасное имя. Кстати, так мою старшую дочку зовут. Ну, а я Тригорина.
— Как в «Чайке»? — моментально нашлась «моя» журналистка.
— Точно, как в «Чайке» … А вообще-то приятно узнать, что нынешнее поколение молодежи ещё читает Чехова. И хотя фамилии у нас с этим центральным персонажем его комедии одинаковые, я не так утомлена жизнью, как он, — усмехнулась Вероника Андреевна и покосилась на меня: — Да, Сень, что я хотела тебе сказать насчет моего Андрюшки. Ты с ним не очень, потому что он…
Взаимопонимание с женщиной — это великая вещь, особенно если перед тобой умная женщина. За секунду прочитав в моих глазах, что при «моей» журналистке тему Андрея Литвина лучше не развивать, Вероника Андреевна тут же изобразила накативший на нее приступ склероза.
— Господи, и что я хотела? — она задумчиво закатила глаза. — Ну, ладно, не важно. Вспомню — скажу… А вы, Сашенька, пойдемте со мной и помогите мне: я женщина пожилая, — добавила эта хитрюга. В ответ «Сашенька» абсолютно непринужденным жестом продела под локоток ее ручку, и миниатюрная пара удалилась в направлении к «Via sacra» — начальной точке экспозиции музея.
Посмотрев им вслед, я усмехнулся, покачал головой и пристроил сумку на стол. Сам уселся на стул и достал телефон. Просматривая звонки и занимаясь своими делами, я периодически вскидывал глаза, наблюдая за тем, как Тригорина просвещает эстонку:
— Основателем Института грудной хирургии, позже переименованного в «Бакулевский», был советский ученый, академик Александр Николаевич Бакулев, который происходил из древней вятской фамилии и стал одним из основоположников нейрохирургии в СССР. Позже Институт возглавил академик Бураковский, который специализировался на лечении врожденных пороков сердца у детей раннего возраста. Кстати, мы с Бураковским ровесники. А вообще, Сашенька, это был выдающийся человек, — донеслось до меня.
Откинув назад голову, я прикрыл глаза. Я знал, что Вероника Андреевна расскажет ей — слышал это, как в первый раз. О том, что направление общей хирургии зародилось ещё в девятнадцатом веке. О том, что у её истоков стояли два гения — наш Пирогов, разработавший ряд уникальных методик (в частности, во время Крымской войны он впервые применил гипсовую перевязку), благодаря чему ему удавалось чаще, чем другим хирургам, избегать ампутации, и французский военный врач Ларрей, которого считают отцом «скорой помощи». Приоткрыв глаза и наблюдая, как Вероника Андреевна с трепетом показывает Саше уникальный атлас Пирогова, изданный в 1841 году, и медали времен Крымской войны, я поймал себя на мысли, что, как это ни горько, но именно войны дают толчок развитию такой мирной науки, как медицина. И что живи Ларрей и Пирогов в одно и то же время, они в период Крымской войны оказались бы по разные стороны баррикады. Поглядел, как Тригорина и Саша переходят к витринам, занятым под экспозицию 100-летней истории сердечно-сосудистой хирургии. И тут до меня донесся заинтересованный голос Аасмяэ:
— На лампу Аладдина похоже.
«Значит, перешли к шаровому протезу», — понял я.
— Да, что-то есть, — засмеялась Вероника Андреевна. — Но вообще-то это первый в мире шаровой протез клапанов сердца. Он вшивался в нисходящую аорту.
— А это где?
— А вот здесь.
«Видимо, подошли к манекену…»
— А теперь, Сашенька, обратите внимание на современные конструкции. Они недавно прошли клинические испытания.
