Честно говоря, вместо кнопки шестого этажа очень хочется выбрать третий, прийти в музей, найти там добрую Веронику Андреевну и от души нажаловаться ей на Сечина. Но поскольку эта мысль по меньшей мере абсурдна, бью костяшкой пальца по кнопке с шестеркой. Лифт под похоронный марш, играющий в моей голове, птицей взмывает вверх и доставляет меня на этаж ординаторской.
Выхожу из лифта и осторожно выглядываю в коридор. Внимание привлекает стойка ресепшен, предназначенная для дежурных медсестёр. В прошлый раз, когда я здесь была, за ресепшен никого не было, а сейчас стоят сразу две девушки. Одна — невысокая шатенка примерно моих лет с суетливым лицом и неуместным маникюром (переливающийся золотом лак виден даже от лифтов), которая вполголоса рассказывает что-то потрясающей брюнетке с таким лицом и фигурой, о которых можно только мечтать. Призывно изогнувшись и опираясь бедром о белую столешницу стойки, брюнетка рассеянно рассматривает свои ногти и слушает шатенку.
— Сечин… позавчера… и прямо здесь! Нет, ну ты себе представляешь? — долетает до меня взбудораженный голос шатенки.
«Ну вот и сплетни о нас по «Бакулевскому» пошли», — с тоской думаю я.
— Лен, — не дослушав шатенку, усмехается брюнетка, — ты сколько лет знаешь Арсена Павловича?
— Ну, года три, по-моему.
— То есть ты три года знаешь, что это его бесит, и всё равно нарываешься? Да? А зачем?
Шатенка хмурится и обиженно выпячивает губу. Сообразив, что девушки обсуждали то, что ко мне никак не относится, я буквально выдыхаю и делаю шаг к ординаторской. Заметив меня, девушки оборачиваются. Шатенка выкатывает на меня любопытные глаза. Брюнетка вежливо улыбается, но спрашивает с прохладцей в голосе:
— Простите, а вы к кому?
— К Сечину, в ординаторскую. — Машу в воздухе пропуском.
— А-а, — успокаивается брюнетка и дружелюбно кивает: — Проходите, он как раз там.
Пересекаю коридор, подхожу к двери и слышу шёпот шатенки:
— Слушай, такое ощущение, что это Аасмяэ. Из телевизора.
— Какая Асмяя? — не догоняет брюнетка, делая типичную ошибку в моей труднопроизносимой фамилии.
— Ну, Аасмяэ, с МУЗ-ТВ. Я ещё её хит-парады любила смотреть. Только если это она, то в жизни она так себе. Не причесана, не намазана… И хвостик какой-то крысиный на голове.
— Лен, Господи, ну до всего тебе дело, — вздыхает брюнетка. — Может, это та девушка, а может, не та. А может, это вообще его пациентка. Или к нему в ординатуру опять решили кого-то подкинуть. Тебе-то что, я никак не пойму?
— В ординатуру? — не верит шатенка. — В таком запущенном виде?
При этих словах моё настроение, и так бывшее на отметке «так себе день», стремительно скатывается к градусу «всё отвратительно». Но происходит это не от того, что позволила в мой адрес шатенка (справедливости ради надо сказать, что в ее замечании есть доля истины), а потому, что брюнетка, которая действительно очень хороша собой, с таким рвением защищала Сечина. Сообразив, что в довершении ко всему у меня развивается ещё и комплекс неполноценности, отягощенный приступом мелочной ревности, я расправляю плечи и независимо забрасываю на плечо свой рюкзак. Когда до двери ординаторской остается всего каких-то два шага, сердце предательски пускается вскачь, в висках начинает стучать, а кончики пальцев стремительно наливаются жидким и вязким льдом. На секунду замираю под дверью, делаю вдох и выдох, приказываю себе успокоиться и барабаню костяшками в дверь.
— Открыто, — доносится из-за двери безмятежный до невозможности голос Сечина.
Распахиваю дверь. Первое, что я вижу: драгоценный Арсен Павлович без меня не скучал и ожиданием явно не мучился, потому что сидит он за столом, за которым два дня назад пила кофе я, и, водрузив на нос очки в стильной стальной оправе, всеми десятью пальцами в быстром темпе набивает что-то в компьютере. Перед ним на столе стоит знакомая мне белая чашка, над которой клубится дымок с ароматом хорошего чая. И второе: то ли он где-то был, то ли куда-то собрался, но халата на нем нет, зато есть чёрный костюм с чёрным галстуком и отлично выглаженной белой рубашкой. И, в отличие от меня, он, блин, выглядит на пятерку.
Останавливаюсь на пороге, прищуриваюсь, молчу.
— Привет, — бросив на меня быстрый взгляд, преспокойно кивает он, — проходи и дверку прикрой. Кстати, хорошо выглядишь.
— Привет, спасибо, ты тоже, — отвечаю зловещим голосом я и берусь за дверную ручку. Замечаю, что в замке торчит ключ. Значит, выйти отсюда можно. Так что я до щелчка захлопываю дверь и бросаю рюкзак на стул. Поворачиваюсь к Сечину: — Можно спросить, почему ты телефон не берешь?
— Служебный или мобильный? — интересуется он, разглядывая что-то в мониторе компьютера.
— Мобильный.
— Не знаю, не слышал. А ты что, звонила?
«Звонила. Ровно три раза», — мысленно истерю я, а вслух говорю:
— Звонила.
— Зачем?
— Ну… хотела предупредить, что задерживаюсь, — не очень убедительно вру я. Судя по тому, как иронично приподнялась его бровь, он мне тоже не очень верит.
