И тогда ГКО принимает поистине «историческое» решение: экстренно подготовить физиков, которые могут работать в Атомном проекте. Пройдет совсем немного времени, и именно эти специалисты составят костяк Арзамаса-16 и Челябинска-70, Семипалатинского полигона и других ядерных центров. Но пока в постановлении № 7572сс/оп значатся такие строки:
«В целях обеспечения высококвалифицированными кадрами Лаборатории № 2 Академии наук СССР и научно-исследовательских учреждений, работающих совместно с ней по специальным заданиям ГОКО в области физики атомного ядра, Государственный комитет обороны
1. Обязать Комитет по делам высшей школы при Совнаркоме СССР (т. Кафтанова) и Наркомпрос РСФСР (т. Потемкина) обеспечить выпуск из Московского государственного университета физиков по атомному ядру: в декабре 1945 г. – 10 человек, в 1946 г. – 25 человек и в дальнейшем – не менее 30 человек ежегодно…»
Так появились в МГУ, а затем и в других вузах страны «спецгруппы», куда отбирались лучшие студенты.
Этим же постановлением предусматривался выпуск специалистов по химии радиоактивных элементов в Ленинградском университете, в Московском институте тонкой химической технологии, в Ленинградском политехническом институте. Причем в «спецгруппы» можно было брать лучших студентов из других вузов. Им устанавливались повышенные стипендии, они не призывались в Красную армию.
В постановлении были и такие строки, которые характеризуют то время, пожалуй, лучше всего:
«14. Обязать Наркомторг СССР (т. Любимова) выделять, начиная с марта 1945 г., дополнительно Московскому государственному университету для кафедры физики атомного ядра ежемесячно обедов литер „Б“ на 8 человек и обедов по специальным обеденным карточкам на 10 человек…»
«Высокие слова» о приоритете образования в те времена, в отличие от нынешних, не произносились. Профессора и преподаватели МГУ приравнивались к высшим офицерам действующей армии. Впрочем, а разве может быть иначе?!
Эта пушка лежит на одной из взрывных площадок в Федеральном ядерном центре. Она попала сюда из Новосибирска, где валялась на хоздворе одного из оборонных предприятий. Оказалось, что ствол этой пушки – лучший научный прибор, и равного ему металлурги сделать не могут до сих пор.
Физиков привлекла прочность металла. Оказалось, что взрывные эксперименты лучше всего проводить именно в стволе пушки, которая достойно воевала еще во время русско-японской войны. Как она вернулась на родину, выяснить так и не удалось…
А ствол пушки из Порт-Артура оказался в распоряжении физиков после письма Курчатова, направленного 23 февраля 1945 года на имя Берии. В нем, в частности, говорилось:
«В план работ Лаборатории № 2 на 1945 год включено осуществление быстрого сближения двух масс металла и исследование этого процесса на модельных ствольных системах калибра 10, 15 и 25 мм…
ОКБ-16 заканчивает на днях первую систему и отказалось выполнить две остальных из-за загруженности производства другими заказами и перебоев в снабжении электроэнергией.
Ввиду того, что проведение намеченных опытов по сближению имеет для всего хода наших работ исключительно важное значение, я обращаюсь к вам с просьбой дать указание наркомату вооружений (ОКБ-16) изготовить в кратчайший срок заказ Лаборатории на ствольные системы».
Берия распорядился, чтобы лично нарком вооружений Д. Ф. Устинов проследил за выполнением заказа Курчатова, так как предполагалось, что «ствольные системы» помогут разработать метод взрыва заряда атомной бомбы.
