А начинать пришлось с нуля. Научились мы делать чистый графит: всю массу мы с хлором замешивали, в аппаратной накаляли докрасна, посторонние примеси в соединении с хлором при высокой температуре становились летучими, вылетали. И мы стали получать чистый графит. Оказывается, в США тоже подобным образом поступали… Когда отмечали мое семидесятилетие в 1968 году, товарищи, которые сделали чистый графит, изготовили мне два бокала из чистого графита, в память о том, как мы за него бились…
С получением чистого графита у нас окрепли надежды на пуск опытного реактора в Москве. Когда я был уже у Ванникова, мне было поручено вести вопросы: атомные реакторы, радиохимия и уран, поскольку я все-таки металлург в какой-то степени…»
…С той поры не было ни единого случая – будь то пуск нового реактора, комбината или открытие исследовательской лаборатории, – чтобы на этом событии не присутствовал бы министр Ефим Павлович Славский. Кстати, и на этот пост его рекомендовал Игорь Васильевич Курчатов, который сразу же увидел в Славском крупного организатора, который был так необходим стремительно развивающей атомной промышленности. И если ее разумом был Курчатов, то сердцем – Славский.
Однажды звонит Курчатов:
– Приезжай, у нас очень интересные дела!
Это «пошел» первый реактор, и Игорь Васильевич продемонстрировал, как идет цепная реакция.
Потом говорит:
– Никому не говори!
Вместе доехали до ПГУ. Славский остался у себя в кабинете, а Курчатов побежал к Ванникову и Завенягину.
Вскоре они уехали, но Славского с собой не позвали, хотя он и был заместителем именно по реакторам.
Оказывается, они отправились на доклад к Берии, а тот сразу же позвонил Сталину, который тут же всех принял…
Вечером Курчатов предупредил Славского:
– Никому ничего не говори! Никому никаких сведений!..
Два месяца ни Ванников, ни Завенягин, ни Курчатов не проронили ни слова о реакторе в присутствии Славского – ему, оказывается, «не положено» было знать о том, что произошло.
– Режим был страшный! – как-то сказал Ефим Павлович.
– Можно подумать, что сейчас он у вас менее жесткий! – в сердцах заметил я.
– Без секретности у нас нельзя, но тогда она была возведена в абсолют, – заметил Славский. – Режим хорош, если не мешает делу, но помогает делу. Тогда же он был главнее всего…
Кстати, будучи министром, он старался, чтобы люди побольше узнали о тех работах, которые ведутся Средмашем. И разрешал все, что было в его силах. По крайней мере, я был свидетелем множества таких случаев.
Удалось побывать на шахте в Желтых Водах. Написал большой репортаж. Славский прочитал его, кое-что поправил.
– Может быть, не имеет смысла таить, что это Желтые Воды? – спросил я.
– Эх, нет на тебя Берии! – улыбнулся Славский. – Пиши – рудник в Желтых Водах!
Правда, не сразу удалось убедить цензуру, что следует открыть этот рудник, но оспаривать мнение министра Главлит не стал. Впрочем, позже вышла инструкция, в которой было написано, что «упоминать урановый рудник в Желтых Водах можно только в материалах В. Губарева». И несколько лет эта инструкция действовала четко – одному журналисту можно, а другим уже нельзя…
Однако были случаи, когда Ефим Павлович вынужден был отступать. Он разрешил мне бывать на промышленных ядерных взрывах. После гашения газового фонтана в Урта-Булаке (чем Славский очень гордился!) я написал большой материал. Привез его Ефиму Павловичу. Он забрал оттиски, распорядился подать мне кофе и ждать его возвращения.
– Еду на Политбюро, – сказал он, – попробую добиться разрешения на публикацию. Так что сиди тут…
Он вернулся часа через три.
– Долго спорили, но мнения разделились, – сказал он. – Пусть эти материалы полежат в твоем архиве – пока печатать не разрешили.
– Почему? – не выдержал я.
Ефим Павлович махнул рукой, выматерился. Что греха таить, он частенько употреблял «нелитературные выражения», но получалось у него это как-то естественно: мол, довели меня, другие слова все позабыл…
Репортаж о гашении газового фонтана в Урта-Булаке и нефтяного в Памуке удалось опубликовать лишь через несколько лет, и то лишь благодаря помощи Славского.
