Документ весьма любопытен. Из него ясно, что для каждого «секретаря из МГБ» рабочий день должен быть не более 8 часов – охрана ведь должна быть круглосуточной! И еще: оказывается, трудовое законодательство нарушалось уже несколько лет, так как у Курчатова, Харитона, Кикоина и Арцимовича было «всего» по два охранника. Этим же постановлением предусматривалось исправить эту ошибку – теперь и у них было по три «духа».
Кстати, придуманное, кажется, Игорем Васильевичем Курчатовым название сотрудников МГБ их не обижало, потому что они отвечали не только за жизнь своих подопечных, но и за их «духовное состояние». Именно это имелось в виду, когда они обеспечивали «оперативно-чекистское обслуживание».
В 50-е годы «духи» исчезали постепенно: ученые отказывались от них. Однако некоторые чекисты настолько тесно «срослись» со своими шефами, что оставались у них референтами и помощниками и после того, как охрана была официально отменена.
В начале 60-х дома у академика А. П. Александрова первым меня встретил «дух»: он был «домашним секретарем». Анатолий Петрович относился к нему доброжелательно, почти дружески, но никогда не забывал, что, вероятнее всего, его секретарь по-прежнему осуществляет «оперативно-чекистское обслуживание». Ученый всегда избегал говорить на темы, над которыми в прошлом стоял гриф «Сов. секретно».
А история одного из «духов» академика Н. Н. Семенова поистине уникальна: ему суждено было отправиться в Стокгольм на вручение Нобелевской премии «шефу»! Кстати, вместо дочери ученого…
Церемония вручения премии, как обычно, была назначена на 10 декабря 1956 года. Из рассказа дочери академика Н. Н. Семенова:
«После присуждения Нобелевской премии зашел, конечно, разговор, кто будет сопровождать папу. Папа сказал, что, кроме мамы, он может взять с собой одного из детей. Кроме меня был еще старший брат, старше на три года. Я тогда училась в Гнесинском музыкальном институте. Понимая, что о двух речи быть не может, папа выбрал меня. Я окрылилась… В Швецию было направлено сообщение, что с папой приедут жена и дочь.
И вдруг вечером приходит папа и сообщает, что ему не посоветовали брать меня с собой. Опустошенность почувствовала страшную. Подумала про себя, как же папа не сумел уговорить кого надо. Объяснять ничего не стал. Может, ему что и сказали, но мне ничего не говорил…»
А что мог сказать Николай Николаевич дочери?!
Он попытался через МИД, через президиум Академии наук убедить высшее руководство страны, что в Стокгольм надо ехать всей семьей и с друзьями, мол, так принято в цивилизованном мире. Но хотя шел уже 56-й год, наступала «оттепель», давно уже умер Сталин, но тем не менее никто не смел покушаться на законы ведомства Берии. Сам шеф «секретной империи» был расстрелян три года назад, но ведомство его властвовало в стране. И первому советскому лауреату Нобелевской премии недвусмысленно намекнули, что если он будет слишком настойчив в своих требованиях, то и сам не поедет в Стокгольм – все-таки он один из участников Атомного проекта… А вдруг он останется за границей навсегда?! Нет, пусть уж дочь и сын останутся в Москве заложниками…
Семенов вынужден был смириться.
Из воспоминаний дочери:
