«Мама с папой поехали не одни. Их сопровождал старый друг папы, один из первых его учеников по Ленинградскому физико-техническому институту академик Кондратьев и Павел Семенович Костиков, считавшийся секретарем папы, а на самом деле бывший его охранником: тогда такие „секретари“ были у всех академиков, занимавшихся секретными работами. Что касается меня, то на любые мероприятия родители получали три приглашения, то есть включая меня. В нашем нобелевском альбоме есть фотография, снятая в Концерт-холле во время церемонии вручения премий. На ней мама сидит в одном ряду с семьями других нобелевских лауреатов, а слева от нее видно пустующее кресло. Место это предназначалось для меня. Версия же, которую родители излагали при вопросах, заключалась в том, что дочь учится в музыкальном институте, а там как раз в декабре идут экзамены…»
Николай Николаевич Семенов не любил рассказывать об этой истории. Ему было стыдно за те унижения, которые пришлось испытать ему и близким в самый счастливый год его жизни.
Мое детство прошло в Подольске. Сразу после войны дед купил здесь крошечный домик, в котором он пытался собрать свою многочисленную семью, разбросанную войной по разным уголкам страны – от Ферганской долины до партизанских землянок в Белоруссии. Сделать это ему не удалось, потому что младший сын добывал уран в Средней Азии, средний отлеживался в госпиталях после трех ранений, а старший, мой отец, служил в Германии. Там он сражался на своем истребителе в последние дни войны, а потом охранял небо советской зоны оккупации от недавних союзников, ставших в одночасье «потенциальными противниками».
В общем, с дедом жили дочери да мы с матерью, потому что отец не имел права «выписать семью» в Германию, так как его авиачасть считалась «боевой», то есть, по сути, для них война не закончилась. Это, впрочем, подтвердилось вскоре, когда Сталин распорядился «перекрыть» воздушные коридоры, соединявшие Западный Берлин и западные зоны оккупации. В небе Германии началось прямое противостояние авиаций бывших союзников. Отец об этом никогда не рассказывал, но орден Красного Знамени, полученный за выполнение приказа Сталина, сам за себя говорит о многом…
Но мы ничего об этом не знали – своих забот хватало! И одна из них каждодневно была у нас: это ловля рыбы на Пахре. Самые уловистые места были у железнодорожного моста, где всегда крутилась крупная плотва, и десяток вполне приличных рыбин оказывались на сковородке у бабушки, которая всегда с радостью их жарила. Послевоенные годы были голодными, а потому рыбацкие успехи внука ее радовали.
Однажды на тропе к реке появились люди в военной форме. А потом мы их встретили и у моста. Еще несколько раз нам удавалось прорваться к любимым местам у реки, но вскоре там появилась охрана.
Теперь мне кажется, что именно в это время кончилось детство…
Потом наш домик снесли, дед не выдержал – очень быстро умер, а судьба вновь разбросала нашу семью. Но это уже другая история, а та – «подольская» – кончилась лишь спустя полвека, когда я узнал, почему так резко поменялась обстановка на окраине Подольска. А с ней и история города.
28 января 1946 года И. В. Сталин подписал постановление СНК СССР № 229–100сс/оп «О проектировании и подготовке оборудования Горно-обогатительного завода». В этом совершенно секретном (особая папка) документе речь шла о создании первого промышленного реактора на Урале. Его нужно было обеспечить соответствующим оборудованием. А потому в постановлении появились такие строки:
«а) организовать при Подольском заводе Особое конструкторское бюро по разработке технического и рабочего проекта № 1859 Горно-обогатительного завода, укомплектовав это бюро необходимым составом конструкторов.
