Допив кофе, Анна отправилась бродить по дому. Он был опрятный, хорошо обставленный и безликий. Даже занавески на окнах были почти такие же, как и у Голдблаттов, – очевидно, со складов Американской армии. На книжной полке стояло несколько книг в мягкой обложке, в основном детективы; на письменном столе – фотография в рамке: женщина средних лет и две девушки лет двадцати. Жена и дочери Конрада, предположила Анна. На женщине было платье в цветочек, судя по всему, сшитое своими руками. Волосы собраны сзади в аккуратный пучок, на лице – благоразумное выражение с легким оттенком самодовольства. «Истинно немецкая домохозяйка!» – подумала Анна.
В спальне царил такой же порядок, как и в гостиной. Но собирался Конрад, видимо, второпях. Дверца гардероба осталась приоткрытой, и внутри, среди мужских костюмов, Анна увидела мамину одежду. Бледно-голубой халат мамы висел на дверце вместе с халатом Конрада, а на туалетном столике лежала ее щетка для волос. Рядом со щеткой, опутанная проводами от электробритвы Конрада, стояла маленькая стеклянная вазочка, в которой угнездились мамины бусы, английские булавки и с полдюжины заколок.
Анна взяла бусы и опутала ими пальцы. Бусы были сделаны из переливчатого синего стекла. Мама их очень любила и часто надевала. Потом Анна внезапно подумала: а ведь мама не пользовалась заколками! У мамы были короткие вьющиеся волосы. Заколки ей не требовались. Если, конечно, после мытья головы маме не хотелось ради удобства как-нибудь заколоть волосы. Наверное, так и есть, решила Анна. Если она никогда не видела, чтобы мама пользовалась заколками, это еще ничего не значит. Наверняка они тоже принадлежат ей.
Вернувшись в гостиную, Анна внезапно ощутила острое одиночество. Ей пришло в голову, что, в сущности, она слишком мало знает о Конраде. В конце концов, говорят, ради мамы он бросил свою жену. Так почему он не может бросить маму ради кого-то еще? И что тогда будет делать мама, если ей станет лучше?
Она так на него полагалась – не только из-за его любви, но и потому, что Конрад ей помогал. Вынужденная в одиночку в течение многих лет решать бытовые проблемы семьи (а мама хотя и была более практичной, чем папа, но по общим меркам была совершенно не практична), она обнаружила, – и это просто невероятно! – что Конрад готов взять их на себя.
– Он так добр ко мне, – как-то сказала она Анне.
Анна думала, мама объяснит, что это значит. Но мама, очевидно, затруднялась с ответом.
– Знаешь, – сказала она наконец, и в голосе ее звучала нотка восхищения, – мы даже посылки пакуем вместе.
Дождь все лил, но уже не так сильно. Из окна, через дорогу, виднелись мокрые крыши других американских многоквартирных домов, и среди них – маминого.
О чем думала мама, принимая барбитураты? – гадала Анна. Смотрела в окно? На улице было мокро или ясно? Сумрачно или уже стемнело? Неужели маме было не жалко расстаться с небом, с уличными фонарями, с тенями на тротуарах и со звуками проезжавших автомобилей? Видимо, она считала, что без Конрада все это ничего не стоит… А может, мама вообще ни о чем таком не думала. Возможно, она просто рассердилась и глотала таблетки с мыслью: вот я ему покажу! И, в отличие от папы, не оставила никому никакой записки.
На столе Конрада лежала бумага, и остаток утра Анна провела, сочиняя письмо Ричарду. Какое же это было облегчение – рассказывать ему обо всем, что с ней произошло: начиная с интрижки Конрада и кончая реакцией Анны на случившееся. Закончив писать, Анна почувствовала себя лучше. Она заклеила конверт, надела пальто, почти просохшее на батарее, захлопнула входную дверь, как велел Конрад, и отправилась к нему, чтобы вместе пообедать.
Увидев Конрада, Анна почувствовала неловкость – возможно, из-за заколок и телефонного звонка. «Что я скажу ему?» – подумала она. Конрад ждал ее в заново отстроенном ресторанчике на бульваре Курфюрстендамм. За ресторанчиком виднелись руины, которые все еще ждали сноса. Конрад поднялся, приветствуя Анну.
– Ты отыскала дорогу! – сказал он. – Я думал заехать за тобой на машине, но совещание все никак не заканчивалось. К тому же дождь перестал…
– Это было просто, – ответила Анна.
– Я звонил в больницу перед тем, как выехать. Мне сказали, ты можешь прийти и увидеться с мамой после четырех. Им кажется, что ей лучше.
– Хорошо.
– Я могу уйти незадолго до пяти и подвезти тебя.
– Нет нужды. Я дойду пешком.
Возникло неловкое молчание. Затем Конрад сказал:
– По крайней мере, ты обсохла.
– Да. Спасибо тебе.
– Хорошие вести из Венгрии. Ты еще не слышала?
Анна покачала головой.
– Они велели русским уходить.
– Правда?
– Да. – Конрад вытащил из кармана пальто сложенную газету.
Но тут рядом с ними появился человечек с длинными, как у кролика, зубами и окликнул его:
– Конрад, дорогой мой! Я так надеялся тебя встретить!
– Привет, Кен, – отозвался Конрад.
Обрадовался ли он, что их разговор прервали? Или это вызвало у него раздражение? Понять было невозможно. Конрад со своей обычной учтивостью представил Анне человечка: Кен Хэтэуэй из британского консульства.
