– Увидимся после вечера поэзии. – Мистер Хэтэуэй обнажил зубы в улыбке и стал невыносимо похож на Багза Банни. Он указал на газету. – Поразительно, правда? – воскликнул он. – Просто взяли и велели им уйти! Убирайтесь! Проваливайте! Катитесь колесом в свою матушку Россию! Должен сказать, я не удивился. Горячий народ эти венгры!
– Думаешь, русские действительно уйдут?
Конрад пожал плечами:
– Я бы сильно удивился.
Мистер Хэтэуэй был не прочь подсесть к ним за столик, и Конрад тут же его пригласил. («Наверное, и ему тяжело быть со мной один на один», – решила Анна.)
– Я так расстроился, узнав о болезни вашей матери, – воскликнул мистер Хэтэуэй.
Конрад произнес уже привычные расплывчатые фразы о пневмонии. У мистера Хэтэуэя, несмотря на выпирающие зубы, получилось изобразить сочувственную улыбку, и он повернулся к Анне:
– Передайте ей самый нежный привет от меня. Я ею восхищаюсь! Она такая увлекающаяся, так стремится жить полной жизнью! Я всегда полагал, что это поистине континентальная черта.
Анна с некоторой грустью согласилась, что мама действительно отличалась вдохновенным жизнелюбием. Но как бы она рассердилась, услышав, что это «континентальная» черта! Мама ничем так не гордилась, как своим британским гражданством. Она всегда говорила «мы, британцы» (сама Анна всячески пыталась избегать подобных фраз) и однажды, ко всеобщему смущению, даже заявила со своим безошибочно опознаваемым немецким акцентом: «Когда мы выиграли Первую мировую войну…»
– А ее чувство прекрасного! – не унимался мистер Хэтэуэй. – Ее любовь к театру! Думаю, любовь к театру в ней – от вашего отца. Но музыка – ее собственный мир. Для меня ваша мама символизирует особое состояние расцвета, специфически европейское… – Он внезапно забыл нужное слово. – Иными словами, мы все тут ее обожаем, – сказал мистер Хэтэуэй с таким чувством, что Анна тут же решила: он все-таки симпатяга – несмотря на свои зубы и глупость.
Странно, а ведь Анна совсем забыла о музыке. Когда она была маленькой, звуки пианино казались ей неотъемлемой частью мамы. Каждый день папа писал в своем кабинете, а мама играла и даже сочиняла – очень недурно, по мнению окружающих. Но в эмиграции всему этому пришел конец. Возможно, продолжай мама играть, у нее сейчас было бы нечто, помогающее сохранить внутреннее равновесие в тяжелые времена, и ей не пришлось бы глотать таблетки? Почему она оставила музыку? Из-за бесконечных, обессиливающих забот? Или музыка в действительности никогда не была частью ее существа, а являлась частью романтического образа, который мама себе придумала? Теперь невозможно понять.
– В среду нам будет ее не хватать, – сказал мистер Хэтэуэй. Выяснилось, что он устраивает вечер, и туда приглашены мама с Конрадом. – Может быть, вы согласитесь заменить ее? – Мистер Хэтэуэй, вооруженный вилкой со шницелем, с надеждой улыбнулся.
– Что вы! Я не могу, – ответила Анна.
Даже сама мысль о среде ужасала ее: вдруг мама все еще будет в коме? Вдруг ей станет хуже? Но тут Анна взглянула на мистера Хэтэуэя и поняла, что ее слова прозвучали грубо.
– Я имею в виду, – поспешила она добавить, – что все будет зависеть от самочувствия мамы.
– Давайте поступим так, – сказал Конрад: – Если состояние ее мамы позволит, мы с Анной придем на вечер.
И ситуация тут же выправилась.
Анна понимала, что Конрад делает все это ради маминого блага – чтобы облегчить ей жизнь, если она поправится. Но Анну продолжало тревожить, как ловко у него получается все скрывать.
– Ты еще что-то хотел мне рассказать? – спросил он Хэтэуэя.
Тот сразу заговорил о поэтических чтениях, которые как раз организовывал: он рассчитывал, что придет много людей и зал будет заполнен.
«К среде мама может умереть», – подумала Анна.
Маленький немецкий мальчик за соседним столиком ел вишневое пирожное, а его мама ворчала, чтобы он не глотал косточки.
– Что случится с тем, кто проглотит вишневую косточку? – спросил мальчик.
«Что случается с человеком, когда он умирает?» – спросила однажды маму немецкая девочка Анна, когда они жили еще в Германии.
«Никто не знает, – ответила мама. – Возможно, ты вырастешь и будешь первой, кто найдет ответ на этот вопрос».
После этого Анна стала меньше бояться смерти.
Должно быть, она ела, ничего вокруг себя не замечая, – потому что Конрад вдруг стал расплачиваться по счету.
– Отвезти тебя куда-нибудь? – спросил он. – В больницу идти еще рано. Чем ты хочешь заняться?
– Наверное, я просто пройдусь.
– Пройдешься? Где?
– По местам, где мы жили. Я только их немного помню.
– Хорошо.
Конрад высадил ее там, где она попросила, снабдив картой и подробными инструкциями, как добраться до больницы и оттуда – в гостиницу.
– Я позвоню тебе после шести, – сказал он. – Береги себя.
Анна махнула ему рукой и какое-то время смотрела вслед машине.
