Как-то летом Анна сидела в тени под грушей с няней Хеймпи и смотрела, как она вышивает глаза розовому кролику – вместо выпавших стеклянных. Кролик был любимой мягкой игрушкой Анны. Когда мама, папа, Анна и Макс бежали от нацистов, розового кролика с вышитыми глазами пришлось оставить, как и все остальные вещи. Хеймпи тоже осталась: они больше не могли ей платить. И Анна гадала, что сталось с ними обоими.
В ветвях над ее головой пел ветер, и Анна шла и шла – вот тут она обычно находила свою черепаху, когда та пыталась улизнуть из сада; а тут какой-то мужчина обнажился перед ней за рулем велосипеда («Велосипеда?» – удивился папа, а мама сказала… Анна не помнила, что сказала мама, но что-то такое, отчего всё сразу стало нормально и больше Анну не беспокоило).
На углу улицы, где она после школы всегда встречалась с компанией Макса и шла с ними играть, Анна в недоумении остановилась:
– Wo ist denn die Sandkister?[12]
Анна не знала, кто это произнес – она или та маленькая девочка в ботиночках, которая неожиданно оказалась так близко. Муниципальный бак с песком, которым зимой посыпали заснеженные дороги, был центром их игр. Он служил границей между территориями сыщиков и воров; стартом для игры в прятки; местом, где натягивали сетку, чтобы играть в теннис резиновым мячом и самодельными деревянными ракетками. Как его можно было убрать? Ни Анна, ни маленькая девочка в ботиночках не могли этого понять.
Зато здесь все еще росли рябины. Однажды мама, увидев на дереве спелые красные ягоды, вдруг воскликнула с сожалением: «Уже!..» Когда Анна спросила ее, что это означает, мама ответила: значит, лето закончилось.
Промчалась машина, оставив за собой облако бензиновых паров, и переулок вдруг показался Анне пустым и унылым. Она медленно пошла обратно, в сторону главной улицы.
Тут был магазинчик, где Анна покупала альбомы для рисования и цветные мелки, учебники и специальную синюю бумагу, чтобы их оборачивать. В прошлый приезд они с мамой сюда заходили. Но хозяева магазинчика сменились, и Анну никто не помнил. Лавки зеленщика, когда-то находившейся по соседству, теперь не было. Зато киоск на старой трамвайной остановке стоял на своем месте, и там по-прежнему продавали жареный засахаренный миндаль в крошечных картонных коробочках. Правда, трамваи больше не ходили – только автобусы.
Дальше было кафе и за углом – универмаг «две ступеньки вниз», куда Хеймпи отправляла ее с разными поручениями. Bitte ein Brot von gestern[13]. Почему Хеймпи всегда настаивала на покупке вчерашнего хлеба? Возможно, потому что его легче резать. Тогда ходили трамваи под номерами 76, 176 и 78. На трамвай номер 78 надеяться было нельзя: он не всегда останавливался. Однажды, когда семьдесят восьмой проезжал мимо Макса, тот успел лишь положить на подножку свои кроссовки – Turnschuhe по-немецки – и не мог получить их назад в течение двух дней.
Хаген-плац, Фонтан-штрассе, Кёнигсаллее… Этим путем Анна возвращалась из школы. Она шла со своей лучшей подругой Марианной, которая была постарше и умела рисовать уши (вид спереди).
– Чушь! – кричала по-немецки Анна в пылу спора.
А Марианна обзывала ее дурехой – ein blödes Schaf.
Листья – Herbstblätter – ворохом неслись вдоль тротуара, и Анна вдруг утратила чувство реальности. «Что я здесь делаю? – подумала она по-немецки. – Меня ждет мама». Но где ее ждет мама? В их доме со стертыми каменными ступенями, и ей не терпится узнать, как прошел школьный день Анны? Или на больничной койке, где она стонет и мечется под одеялом?
Анну переполняло какое-то непонятное чувство. Заполонившие небо облака, серые и огромные, казалось, давили на голову («Облака, die Wolken…» – вспоминала она медленно, как во сне.)
Тротуар, усыпанный листьями, предательски качнулся у нее под ногами. Она прислонилась спиной к стене. «Я же не собираюсь упасть в обморок?» – подумала Анна.
И вдруг из глубин накренившегося неба ее окликнул безошибочно узнаваемый голос:
– Милая моя, ты же бледная как полотно!
И все заслонило лицо в обрамлении кудряшек. На Анну повеяло добротой еще до того, как она вспомнила имя: Хильди Голдблатт! Вчерашний вечер! Ну конечно: они ведь живут где-то неподалеку! Анна почувствовала чью-то твердую руку. Ее обняли за плечи. Тротуар и деревья поплыли прочь, и голос Хильди, как Божий глас, раздался из ниоткуда:
– Тебе нужно выпить чашку чая. Они тут ничего не смыслят в чае, но что делать.
Из отворившейся двери внезапно повеяло теплом – и вскоре Анна обнаружила, что сидит за столиком в кафе, а перед ней стоит чашка горячего чая.
– Ну вот, – сказала Хильди, – надеюсь, тебе получше.
Анна отпила чаю и кивнула.
Может, однажды они с мамой сидели именно за этим столиком и Анна ела пирожное? Но кафе, залитое светом неоновых ламп, так сильно изменилось с тех пор, что она ничего не могла вспомнить.
– Простите, – сказала Анна. – Слишком много впечатлений.
– Конечно. – Хильди погладила Анну по руке. – А ты еще и беспокоишься за свою бедную маму! Когда матери беспокоятся о детях, это ничего. Это в порядке вещей. Плохо, когда всё наоборот.
